Династия Нейгаузов

Я помню, Генрих Густавович Нейгауз пригласил меня в свою, как оказалось, последнюю квартиру – на Комсомольском проспекте. Я пришёл к назначенному времени, он открыл дверь со словами… Маленькая квартирка. А до этого у него вообще квартиры не было. Ну, там сложная жизненная история. Он одно время жил у Рихтера. Получил квартиру – двухкомнатную. Открывает дверь и говорит: «Ну, осмотрите наше палаццо дожили». Палаццо дожей и палаццо дожили, да? Вот это палаццо дожили… Всё-таки палаццо, понимаете? Жизнь – это дворец. Вот сейчас я вдруг в разговоре с вами снова вслушиваюсь в это палаццо дожили. Была ли в этом ирония? Ну да. Самоирония? Ну да. А сейчас подумал: «А может, дворец, а?» Всё-таки жизнь – это дворец дожили? Дворец, палаццо, а? Вот образ. Образ целой жизни, да? Палаццо, понимаете? Ну, много всего. Я помню, такой был удивительный пианист Станислав Нейгауз – сын Генриха Густавовича Нейгауза, с которым мне тоже посчастливилось очень близко общаться. Стасик Нейгауз – поэт, настоящий поэт за роялем. Красавец. Какая-то мятущаяся душа. В нём была какая-то, знаете, ну, такая поэзия… поэзия угасания, немножко такой. Что-то было в этом… драматизм, который уже рвётся в трагизм. Гениальный был человек и пианист – вот из ряда Софроницкого. Вот из этого ряда. Ему присвоили в какой-то момент звание заслуженного артиста РСФСР. И я ему говорю: «Стасик, как хорошо, как я тебя поздравляю. Вот заслуженный артист, представляешь, как на афише будет тонко написано, какими-нибудь тонкими буквами – “Заслуженный артист” Потому что тебе не пойдёт слово “народный артист”. Ну вот, ну вот не идёт, понимаешь? А вот “заслуженный” – это очень красиво». Прошло ещё порядочно времени, ему присвоили народного артиста, повысили. И он мне говорит: «Ну что? Что ты теперь скажешь? Мне что, отказаться, что ли, от народного артиста?» Я сказал: «Нет, от народа не отказывайся». В общем, понимаете, люди проявлялись в этом невероятно. Невероятно проявлялись люди. Стасика Нейгауза я уговорил… От него… у него было мало, очень мало записей, и десять лет моей жизни ушло на то… Ну что значит «ушло»? Работа была такая замечательная – по инициативе и по идее Сергея Георгиевича Лапина. Он создал в «Экране», в объединении «Экран» этой кинофабрики Гостелерадио… там было две студии – игровых фильмов и документальных. Он создал ещё две: фильмов для искусства и мультипликацию. И поставил меня главным редактором этой студии фильмов об искусстве. Сначала студия официально называлась «Студия музыкальных программ», а потом – «Студия музыкальных телефильмов». Но по существу это была студия фильмов об искусстве, потому что мы там делали работы, посвящённые не только музыке, но и театру, и литературе, и так далее. Я, конечно, долго очень отказывался, потому что… ну, я никогда не был на руководящей работе, так называемой. А там было сто подчинённых. Да ещё людей надо было найти – этих режиссёров, которые будут это всё делать и так далее. Ну, в общем… там были сделаны наши фильмы и с Рихтером, Мравинским, Шостаковичем… много чего. Много чего. И я уговорил Станислава Генриховича сниматься. Он согласился. Мы построили такой павильон, напоминающий пастернаковскую дачу в Переделкино, поскольку он там жил вместе со своей мамой, ну и с отчимом. И сделали. Он успел это посмотреть. И в какой-то день это наконец поставили в эфир. И в этот день я узнал, что он умер. Моё личное горе я вам описать не могу. Но что делать здесь? Если я скажу разным людям, которые отвечают за программу, что такое случилось – они обязательно снимут это. И я никому не сказал. Никому не сказал. Сам поехал в Переделкино. И вот эта незабываемая совершенно картина – когда лежал, да, уже? А на экране он играл. Представляете? А собака у него… она выла под столом. И вот это для меня, знаете… я без слёз вспоминать это не могу. Много, много, много, много всего. Много всего.