Простота интеллигенции. Иван Ефимович мозгов и Сергей Николаевич Вышелесский

Святослав Рихтер говорил и даже записал однажды в одной своей письменной ремарке, что простота – это и есть признак, настоящий признак интеллигентности. Вы понимаете, я ведь, как бы сказать, не имел никакого отношения к ветеринарии. По соседству располагалась военно-ветеринарная академия. Вот это был дом 15, а этот – дом 19. В то время там располагалась военно-ветеринарная академия. Ну и, соответственно, профессуре давали квартиры по возможности поближе. Иван Ефимович Мозгов был красавец, высокого тоже роста. Они почему-то все были высокого роста – и Автократов, и Мозгов, и Вышелесский были очень высокого роста. И надо сказать, что я, конечно, понимал, что, наверно, вряд ли дотянусь до такого, но это было красиво. Знаете, это были люди, на которых было очень красиво смотреть. Мозгов подарил мне… ну, не столько Мозгов, сколько его дочка. У них была замечательная дочь Галя – Галина Ивановна Мозгова. Мы ровесники, и уже не знаю… мы контакт потеряли. Замечательная, умная, с золотой медалью, по-моему, кончила школу, потом работала в каком-то техническом учреждении на Новом Арбате. По-моему, она по какой-то инженерной, так сказать, части пошла. Но подарки от них были такие. Большой том «Михаил Иванович Глинка в воспоминаниях современников» – от них у меня. Два тома «Русские поэты», таких маленьких томика, очень таких, толстеньких. На этих «Русских поэтах», на последней обложке мелким шрифтом написано: «Подбор иллюстраций Ираклий Андроников». Вот так, да? А потом целая полоса моей жизни связана с Ираклием Луарсабовичем – мы очень много общались. И я счастлив был этим общением. Была большая кухня, и у каждой хозяйки был такой, ну, почти квадратный метр – столик. Особенно колоритной фигурой на кухне была супруга Вышелесского Сергея Николаевича – Софья Иосифовна. Это была очень красивая, уже немолодая женщина. У неё была палка с серебряной ручкой в форме лисьего хвоста. Она окончила Варшавскую консерваторию. И с ней на кухне мы разговаривали о музыке. Например, я приходил из Большого театра после «Аиды», а отец мой выстаивал для меня… он служил по всей России: на Чукотке, на Камчатке, на Сахалине, в бухте Провидения. Но был период, когда он служил в Москве, и в этот период он выстаивал для меня ночами очереди за билетами в Большой театр, и я ходил. Поэтому я застал реально на сцене и Козловского, и Пирогова, и Рейзена, и Михайлова. Я видел танцующую Уланову. А потом я с ними общался. Так получилось потом, да? И… я боюсь употреблять слово «дружил», но близко. Понимаете? Я не произношу это слово только из осторожности, понимаете? Чтобы не выпячиваться и не приближаться слишком. Но были очень добрые отношения. Очень добрые. Уланова с моим младшим сыном разговаривала по телефону. Ну, может быть, сейчас он только понимает, с кем он разговаривал. И вот это было удивительно, знаете. И вот Софья Иосифовна Вышелесская дала мне как бы первые уроки такой… ну, условно говоря, аналитического музыковедения. Потому что я помню, что я пришёл после «Аиды» Верди, весь такой взволнованный. Она говорит: «Ну что?» Я говорю: «Ну, замечательно, всё, но спеть ничего не могу. Всё только сразу…» – «Вот, вот считай, что ты только начал разбираться в музыке. Потому что ощущение цельности, целостности – вот это и есть самое главное. А по частям – это немножко всё другое» и так далее.