Чему я научился во время встреч с Алисой Коонен

Что особенного я уловил? Почему она как-то вписывалась? Таиров не имел никакого отношения к Станиславскому, никакого отношения к МХАТу и к этой школе, у него своя школа. Почему она не преподавала этой школе? Мне кажется, не преподавала. Она вписывалась и в спектакли МХАТа тоже. Почему? Она могла играть во МХАТе. Немирович просил её сыграть пьесу «Машиналь», она отказалась. Он отдал Таирову: ставьте для неё, это её пьеса. И Таиров поставил пьесу. Школа у неё была Станиславского. И она в самых сложных стихах, играя «Египетские ночи», играя «Мадам Бовари», играя «Сакунталу», любую пьесу, – у неё была мощная российская психологическая школа плюс Таиров. Вот эта совершенная особенность этой волшебницы, этой Алисы Георгиевны. Она прошла с ним за границу, потому что их посылали спокойно. Во-первых, их очень не любил Сталин – терпеть не мог, ненавидел, никогда их не видел, ни одного спектакля не видел, но не любил, говорил: буржуазный театр, ему доложили. Но их обожал Ворошилов, обожал Калинин, ходили туда, очень им нравилось. Там же были не только трагедии, там были оперетты, замечательно поставленные Александром Яковлевичем. Всё там было, всё там было. И она играла до последних дней. В последнем спектакле был «Веер леди Уиндермир» Уайльда, который закрыли на генеральной репетиции. Но театр был уже обречён, его закрывали. Он объездил с ней весь мир. Он показал ей всё. И я был второй театр, по-моему, так и остался, приехавший в Латинскую Америку на большие гастроли после Камерного театра через 60 или 70 лет со своим театром. Это было удивительно. Я шёл по следу Таирова и Коонен, просто не желая этого, не думая об этом. Это просто поразительная вещь. Она играла и в Латинской Америке, и много в Париже, и много в Германии. И влияла на европейских актёров, а он влиял очень на режиссуру европейскую, очень влиял. Но Мейерхольд влиял сильнее. Это трудно передать. Мейерхольд приехал так, «полторы гастроли», что называется. Сыграл «Ревизора» не с Гариным, а с Мартинсоном в роли Хлестакова. Это тоже замечательно, Мартинсон – великий актёр. Но это иначе, чем Гарин, и хуже, мне кажется. Ну, не хуже – иначе. И всё равно влияние, влияние, влияние – огромное влияние на них имел Мейерхольд, на режиссёров. Он какой-то идеолог. Таиров, человек своего театра, создавал свой театр всей своей жизнью. Я проездил места таировские, когда я писал книгу о Таирове. В Ромны ездил, где он родился, в Сумы ездил, с коробкой геркулеса у меня лежал там. Я в то время должен был для язвы есть геркулес. Я проездил по той стране, которая называется Украина. Я ездил в поисках Таирова там. Что-то нашёл. Но в основном, конечно, я учился от этой встречи у неё, из рассказов о Камерном театре, который вырос в такую сказку, написанную Таировым для одной актрисы. Это актриса Алиса Георгиевна Коонен. Я осмелился что-то говорить о Мейерхольде вдруг, она не сказала, что там был гигантский конфликт между ними. Какой конфликт уже в те годы, когда мы только их обнаружили, что они были на белом свете. Но она сказала: «Об этом должна выйти большая книга (?)», – сказала она мне. В то время, по-моему, даже «Страницы жизни» её ещё не выходили, мне кажется, её книга. А это был сборник статей о Таирове, который миллион лет выходил. Наконец-то он в каком-то виде вышел, у меня тоже есть. Таиров говорил – этого никто не знает, никто не цитирует, никто не изучает, – что в самые кульминационные моменты спектакля, далеко не финал, далеко, сильные мизансцены, где очень мощная и сильная Алиса, – занавес чтоб закрывался. Были аплодисменты, занавес открывается. Я, честно говоря, это стал немножко пользовать. С годами я осознал, что такое внезапное закрытие занавеса, внезапное открытие занавеса – это должно быть в сильных местах, чтобы зритель аплодировал. А то слишком много набирается аплодисментов, а потом что-то звучит мало.