Как я «нашёл» для себя театр 20-30-х годов ХХ века

Я книгу прочитал, но это была мелочь по сравнению с тем, что я испытал дальше. В этой книге какой-то одесский любитель, серьёзный любитель театра, прятал вырезки свои о жизни Камерного театра за много-много лет, и я начал со знакомства с этой книгой, с Камерным театром, и последний из вырезов был некролог Таирову. И я прожил всё в этой книге, от начала существования Алисы Георгиевны до смерти Александра Яковлевича – я вообще это прочитал. И это оказалось достаточно, чтобы увлечься 1920-ми годами, увлечься, представить себе, что такое эти 1920-е годы. Я стал немножко бредить Камерным театром. Обычно говорят, что я имею отношение к нему как режиссёр – никакого, никакого, кроме некоторых идей и кроме некого пафоса по отношению к театру вообще, пафос оперного театра. Потому что театр всё-таки нечто большее, чем жизнь. Так можно сказать: больше, чем жизнь. В этом нет сомнений. Тот театр, какой мне предлагал и Державин в своей книжке, и Таиров в своём театре. И я увлёкся чем-то и стал про это что-то узнавать, где только мог; я стал узнавать про это что-то, и заодно ко мне пришёл театр 1920–1930-х годов в поисках Коонен – нашёл театр 1920–1930-х годов. Это было нечто невероятное: рассказывать о своей жизни тяжело, потому что вся моя жизнь состоит из великолепных встреч, из великолепных – я эти встречи ждал, я их искал, я искал встречу со старшими братьями и сёстрами. Как говорила Рита Райт-Ковалёва, великая переводчица, она всегда говорила: «Ты наш, ты наш, ты должен был родиться сто лет назад». Я говорю: при нас родится… и умереть, говорю, там вместе с вами. Я так решил умирать уже в это время, а не тогда. И я везде тихонечко бредил про Коонен.