Я всё время вспоминаю, как работал отец

Ты знаешь, я как бы... Конечно, это происходит на уровне подсознания, но тем не менее я, конечно, когда ещё сама делала передачи и когда писала какие-то кусочки в тексты, как ты знаешь, иногда эти подводки бывают так малы, что ничего не скажешь, я всегда старалась... ну не то что думать, но вспоминала, как работает отец. Он очень тщательно работал со словом. Понимаешь? Он не болтал, а говорил – в хорошем значении этого слова, потому что не что попало. Он, когда обдумывал что-то или писал что-то, это слово должно было относиться именно к этому человеку. Понимаешь, вот сейчас очень часто говорят: великий, великий, великий, великий. Все равновеликие – так не бывает. Понимаешь, есть масса в русском языке слов, которые дают более тонкое и точное понимание и характеристику конкретного образа. Поэтому, может быть, подспудно, когда я наблюдала, как он работает, я старалась искать какие-то слова, которые выражают то, что я хочу сказать, а не что попало. Не знаю, насколько мне это удавалось. К сожалению, сейчас я уже этим не занимаюсь и, конечно, скучаю по творческой работе, но так жизнь повернулась. Поэтому не знаю, ну как я могу себя сравнивать с отцом – это даже не обсуждается. Это даже не о сравнении. Даже, как бы, понимаешь, я думаю, когда я работала, я думала, наверное, но не впрямую: ну вот что бы он мне сказал, если бы я ему показала то, что я написала. Наверное, я это бы... Хотя, ты знаешь, была смешная история. Я училась в балетной школе, там же были общеобразовательные предметы. Папа мне написал сочинение по Лермонтову, которое я написала на какой-то шпаргалочке, скомкала её в кулачке и переписала всё слово в слово, получила четыре. Может, запятую какую-нибудь не там поставила или чернила расплылись, в общем. Но, понимаешь, он вкусно-вкусно работал. Конечно, мне очень нужно было, когда я уже перешла в другую область, хотелось что-то обсуждать, говорить, понимаешь, потому что именно в тот момент, когда я ушла из балета, именно в этот момент всё поломалось. Манана, которая могла мне так много подсказать, и не потому что подсказать, а потому что сколько можно было с ней обсуждать, и как это всё было бы интересно, понимаешь, как она знала историю искусства. Ну что говорить, что говорить, что говорить. Правда, я какое-то время, когда папе уже было трудно писать, я ему помогала. Значит, я печатала за ним. И потом уже вместе, ну как вместе – он правил. Когда у него уже лежал текст, наговоренный им, хотя он не любил наговаривать, и он никогда не работал, как сейчас работают, знаешь, под диктофон: сперва наговорят, потом переносят на лист бумаги. Оно там произошло потом, когда его устные рассказы вошли в книги, но это произошло уже абсолютно осознанно – он писал эти рассказы заново. Это не расшифровка. Это не было переложение с аудиокассеты на бумагу. Он их заново писал, печатал. Поэтому его рассказы как бы все им самим создавались. Даже когда он переносил рассказ на бумагу, всё равно он его по-другому что-то редактировал. То, что хорошо в устной речи, чуть хуже в письменной, поэтому он над этим очень работал. Очень трепетно относился к языку и к слову.