Дмитрий Дмитриевич Шостакович

Что касается Шостаковича, раз я упомянул о нём, ну, невозможно не рассказать. Я общался с ним больше намного, поскольку он в этот момент присутствовал на последних репетициях «Носа». Поэтому мы и общались: Покровский, Рождественский, я, Огронский, дирижёр, Левин. И имели возможность его наблюдать не только в чисто профессиональных, но и в общении бытовом, можно сказать. Я в то время был многоплановым. Я был режиссёром на основной своей работе. И почти все спектакли я помогал Борису Санычу, я был завлитом, я занимался гастролями. В общем, когда спросили кого-то, какая должность? «Он, – говорит, – спектр камерного театра». Он уже сильно болел к тому времени, год до смерти. Он приезжал на машине во двор, открываемый, всегда закрытый подъезд, и на руках его сносили вниз. Он садился в первом ряду, Ирина Анатольевна ставила перед ним пюпитр, зажигала фонарик и открывала партитуру. Я, конечно, был недалеко. За весь первый акт, а потом то же самое было и во втором, и в третьем акте, он ни разу не посмотрел партитуру, не перелистнул листы. Но за секунду какую-то до того, как вступать инструменту или вступать актёру, или начала какого-то вокального ансамбля, он в эту сторону свой острый носик поворачивал – он помнил каждый такт своей оперы через почти 40 лет. Это меня поразило совершенно. На одной репетиции пришёл Максим, его сын-дирижёр, и стал советовать что-то Рождественскому, до которого ему, так сказать, как дирижёру ползти и ползти. Шостакович увидел, что Рождественский очень неблагоприятно реагировал на этот совет, и очень резко к нему развернулся: «Максим! Дай Геннадию Николаевичу выполнять свою работу!» И тот, как побитая собачонка, отошёл. Почти каждый антракт я к нему подходил то с деловыми вопросами. В частности спросили его – я, конечно, с подачи актёра, актёр не решился, Акимов, такой у нас баритон был. В сцене «Прирос нос» должен прирасти: «Ну же, ну же, полезай, дурак», – поёт. И тут засмеялся Шостакович и говорит: «А вот в Ленинграде, когда была премьера "Носа", он эту фразу пел на октаву выше. Но это совершенно необязательно, нет-нет». Что значит «не обязательно, нет-нет»? Акимов тут же это делал с лёгкостью на октаву выше, на крайних для баритона нотах. Он очень корректный был. Очень такой застенчивый, никогда не мог сказать плохое на произведение. Но этому я не был свидетель, мне рассказали, что какой-то из национальных композиторов проиграл ему свою сонату, причём это было даже в нашем помещении. Он говорил: «Замечательно. Замечательно. Замечательно», – а в конце: «Боже, как это плохо». Я впоследствии ещё несколько раз был у них дома, в Доме композиторов. Один раз что-то меня попросили, по-моему, позвонили, чтобы прислать текст прозаических диалогов «Носа», нужно было для типографии. Я, конечно, никому не доверил, пошёл сам. Встретила меня Ирина Антоновна и говорит: «Вы можете подождать 10–15 минут? Дмитрий Дмитриевич смотрит футбол, играет "Зенит" ленинградский со "Спартаком", он не оторвётся». Я говорю: «Конечно, конечно». И потом, когда был какой-то юбилей Шостаковича, я в «Советской культуре» написал статью и упомянул это. Между прочим, он очень любил футбол, и даже существует нотная запись, на обороте которой расписание матчей. Значит, у него под рукой что-то было записать. Так что он не был чужд ничему земному. Замечательный человек, замечательный, корректный. Ну и хороший очень, это был союз с Ириной Антоновной – очень они друг друга дополняли.