Прощание с Никитой Хрущёвым

Ой, это одно из самых страшных воспоминаний. Он умер 11 сентября, в субботу. Я пошла в школу на родительское собрание, и за мной пришли. Я по лицу человека, который за мной пришёл из дома, поняла... Няня моих детей пришла. Я по лицу поняла, что что-то случилось. Я выбежала с этого собрания, поехала на Грановского, где он лежал. А мне, кстати, мама говорила: «Ты ещё к нему сегодня не ходи, а пойди к нему завтра, ему будет получше». Ну там все уже были – и Сергей, и Лена, и Юля Никитична, это его старшая дочь, старшая сестра моего отца, от первой жены его, которая умерла в 19-м году. Мама. Ну, постояли у тела, потом все поехали на дачу. И мама очень переживала, она переживала о том, какие будут похороны, где – у Кремлёвской стены или нет. Я помню, что я тогда ей сказала, и Сергей ей тоже сказал: «Ну что ты переживаешь, это будет 380-я, не знаю, 500-я какая-то, я не знаю, сколько их урн, может быть, их 50, я не знаю. Это будет очередная урна в Кремлёвской стене, к которой ты даже не сможешь прийти, не выписав пропуск в комендатуре Кремля. Если это будет Новодевичье кладбище, то это можно сказать, что это лучше всего, потому что можно и памятник поставить такой, какой ты хочешь, и приходить, когда угодно, и любые родственники, близкие, и друзья, и просто люди могут приходить». Потом позвонил какой-то человек из управления делами Совета министров и действительно сказал, что это будет Новодевичье и что похороны будут в понедельник. На что мама так слабо ему возразила: «Вы знаете, в понедельник это очень рано, потому что половина Киева – родня у неё, у неё там племянница и много родни в Киеве, и они просто не успеют приехать». – «Нет, нет, похороны будут в понедельник», – сказали совершенно твёрдо. – «На Новодевичьем кладбище». Я помню, что потом вот этот же человек из управления делами, я не знаю, кто это был – или управляющий делами, или заместитель, ну какой-то руководитель, – вот они приехали, опечатали его. А около комнаты сразу они поставили часового. Эта комната выходила на терраску, на такую маленькую, и в дом. И они поставили охрану до тех пор, пока не были изъяты документы. Но они думали, что там какие-то сокровенные воспоминания хранятся. Вот они изъяли эти бумаги, о которых я вам сказала, совершенно не имеющие никакой ценности – для них, во всяком случае. И вот он сообщил про церемонию похорон. И мы разъехались с дачи, потому что в 11 утра... И тоже как-то в 11 – вообще с утра у православных не хоронят, до обеда не хоронят, хоронят уже после часа, но они не хотели, чтобы похороны были в час дня, когда уже весть облетит многих. И в 11 сообщили, что автобус будет в 10 около библиотеки Ленина, поэтому, значит, кого вы хотите отправить, кто хочет поехать – вы людям сообщите. Значит, у нас было, в общем, ну, два дня. Ну, полтора дня. Даже меньше – день, потому что вечером, это было вечером воскресенья. У нас был даже вечер и ночь для того, чтобы кому надо позвонить. Ну, то есть, что он умер, знали, но многие знали – друзья, и близкие, и знакомые, и посторонние люди. Но никто не знал о том, когда это будет. И я приехала домой и села на телефон, и я позвонила огромному количеству людей, и, наверное, часов в 11 у меня телефон отключился. Ну, может быть, он отключился, я не знаю, но, знаете, иногда бывает, может быть, он сам отключился, а может быть, и нет. Ну, в общем, телефон был выключен. И меня няня моих дочек отвела к дежурному слесарю в подвал, я ещё кому-то успела от них позвонить ночью. И в половине шестого телефон прорвало, прозвонился мне Лен Карпинский, сказал: «Вот я только что узнал, когда, что», – как я ему успела сказать. В морге народ был, но там пришёл Евтушенко с цветами, Шатров, по-моему, был. Ну, никто ничего не говорил. Никто ничего не говорил. Тоже вот этот же чиновник из управления делами сказал: «Давайте выйдем, предоставим семье возможность попрощаться». И потом очень быстро все погрузились в машины и в похоронный автобус и со страшной скоростью, со страшной скоростью, не свойственной похоронным процессиям, понеслись по направлению к Москве. Сопровождало ГАИ. Мы проехали по Бородинскому мосту. И движение было перекрыто. То есть не по Садовому кольцу мы ехали к кладбищу – движение было перекрыто, мы свернули на эту пустынную Ростовскую набережную. Это я помню, что со страшной скоростью нёсся автобус, и за ним ехали машины. Ну, кто там успел приехать. Полил проливной дождь. Страшный. Я тогда даже такого дождя не помню. И там уже было довольно много народу. Я знаю, что пускали журналистов. Во всяком случае, Лен был Карпинский, и ещё кто-то с ним был. Я его видела. Довольно много было иностранцев. Какие-то приехали мои друзья, которых не пускали, потому что на кладбище объявили санитарный день, и никого не пускали. И если только человек... Ну, так если человек вёл себя очень настойчиво и прорывался, то тот, кто проявил настойчивость, тот прошёл. А кто настойчивость не умеет проявлять или не захотел, или не хватило настойчивости, тот так и остался за этим оцеплением. Но всё равно было народу много. И прощальные слова Сергей сказал. А там же на Новодевичьем такая площадка есть, и на площадке специальная такая типа стола. Я даже не знаю, как это называется. Стол, конечно, это неправильно. Ну, в общем, стоит такая. И автобус въехал внутрь и проехал эту площадку, на которой обычно происходят церемонии прощаний, какие-то короткие, ну, не траурные митинги. Это всё было уже прямо в этом крошечном пространстве около могилы. Я помню, что Сергей просто встал на холм вырытой земли и сказал очень правильные слова: что он никого не оставлял равнодушным, что люди или его любили, или его ненавидели, а равнодушным он никого не оставлял. В общем, хорошо сказал. Потом выступил один его товарищ, сын репрессированного, я не помню его фамилию, помню, что его зовут Вадим. Сын репрессированного военного, по-моему. Это Серёжин товарищ по институту. И одна женщина из политкаторжан. Всё. Потом похоронили. Ну, кстати, помощники его были. Я помню, что Шуйского я не помню на похоронах, но что он был на поминках на даче – я помню. Это был зав секретариата. Ну, не секретариата, а он зав этими всеми помощниками. По-моему, был и Шевченко, были какие-то люди из охраны, был начальник охраны. А знаете, кто к нему ещё приезжал, навещал его? Его переводчик Суходрев Виктор. И, насколько я знаю, он приехал один раз, хотя отец очень его любил. Он приехал один раз, и больше он не проявлял желания приезжать. И папа так про него спрашивал, но я уходила от разговора и от объяснений. Ну, я чувствовала, что... А, оказывается, ему сделали внушение. Ему сказали якобы: «Вы знаете столько государственных секретов, как вы могли поехать?» Он-то больше знает секретов, чем я. Вот это я просто вспомнила. Ну вот так, вот такие были похороны. Очень странные. Потому что, действительно, санитарный день и 11 часов утра – это ни по каким... То есть и его мёртвого тоже ненавидели. По-моему, было три строчки от управления делами Совета министров: что 11 сентября скончался скоропостижно. По-моему, «скоропостижно» там написано. Бывший... А, персональный... Нет, никакой бывший, никакой премьер-министр – персональный пенсионер союзного значения Хрущёв Никита Сергеевич. Вот такие три строчечки. И выражают соболезнования семье и родным. А они маме сказали, что будет некролог в «Правде». То есть она ждала, конечно, некролога, только чтобы это было не на последней странице, а на первой внизу коротенькое такое сообщение. Нет, никаких. Был один венок от Анастаса Ивановича Микояна, который привёз его сын Серго. И венок от управления делами Совмина. Или от Совмина и ЦК. Просто от управления делами. И всё. И никогда никаких, естественно, у мамы никогда ни с кем контактов не было. Никаких.