Ген TAG7 против опухолевых клеток

Когда я пришёл сюда, в этот институт, вначале мне пришлось без конца заниматься всякой организацией института. Я там, у меня лаборатория там осталась в ИМБ, и я туда заходил, но уже так сказать, ну, работы шли, но уже такие, не выдающиеся. Вот. А тут я решил, что я уже, ну, старый был достаточно, и решил, что буду заниматься уже такими, ориентируемыми на практику работами, они так сказать, менее требуют фантазии. Ну и в начале, тут ещё даже, мы эту начали работу. Это был мой сотрудник, тоже хороший, Луканидин, он у меня в лаборатории ещё в моей, выявил один ген, который влиял на метастазирование, то есть сильно активировал метастазирование. Ну, и вот когда пришли в этот институт, я ему делал тут лабораторию и предложил ему, ну, что эта лаборатории будет заниматься этим геном. Он начал заниматься, эти данные уже мы опубликовали, и его тут пригласили в Данию, заведовать лабораторией, в очень хорошем институте в Копенгагене. Ну и, в общем, конечно, уже в 90-ые годы, развал полный идёт, и он принял приглашение и уехал в Данию. Ну, и эта тематика с ним уехала, но мы договорились о совместной работе, что все работы будем вести совместно. На этом целый ряд идей туда поставляли, кое-что мы тут делали, хотя и немного, большая часть работы велась в Дании, ну, и в общем это так, так несколько лет, в 90-ые годы, ну, первую половину 90-ых, это все продолжалось. Было полностью подтверждено, что этот ген, вернее, белок, который синтезирует этот ген, он очень важен для метастазирования. Если его нет, если он не работает, то метастазов нет, ввели конструкцию, и он заработал, начинаются метастазы. В общем, это, так сказать, потом даже оказалось, что это один из лучших маркеров для предсказания поведения метастазирующей опухоли. Вот. Это была такая вот линия, но у нас с лечением не была связана, хотя потом Луканидин там, кое-что начал в этом направили делать, но так ничем не окончилось. Уже после этого, когда уже тут все организовалось, создана была лаборатория, я группу себя создал, В конце 90-х годов мы обнаружили новый ген – который в начале был опять по другому принципу обнаружен – и у него оказались новые свойства, а именно быть защитным против опухоли. То есть, если его клетки заставлять вырабатывать белок, ну на базе этого гена, то тогда опухоль росла плохо, и в конце концов, рассасывалась, исчезала. Ну, это на животных конечно. Ну вот мы с ним довольно много работали, изучали механизм действий. Основным механизмом было привлечение защитных лимфоцитов, защитных клеток противоопухолевых и обучение их, так сказать, работать против данного типа опухоли. Вот. Так, что вот отсюда возникла идея вакцины. Статьи были все опубликованы, ген уже потом стали изучать на западе тоже, но его изучали на дрозофиле, ну, по-другому совсем направлению. Так что мы были одни, в работе с опухолями. Ну и поскольку тогда все было достаточно свободно, было уже начало двухтысячных, когда ещё, ну, в 90-ых тоже в этом смысле, ещё никаких препятствия не было в испытаниях. Тогда можно было на основе экспериментов, проведённых у себя в лаборатории, договариваться с клиницистами, о том, что они будут проводить испытания на людях. Ну и вот удалось с питерцами договориться, и они очень серьезно за это дело взялись, тогда это был ещё директором Хансон, который, собственно говоря, это и организовал – потом, к сожалению, скончался от рака… Но работа продолжалась. Вот. И в начале двухтысячных там было проведено лечение, сначала немногих людей, показывали безопасность, безвредность, ну, а потом уже на 80-ти больных, уже более серьезно, ну с меланомой и с раком почек. Ну, там уже были больные с метастазами, вот, так что это уже были такие запущенные случаи, когда люди были обречены на смерть, так что им уже повредить всё равно мы не могли. Ну, и вот среди них 25 процентам это помогло. Так эти люди должны были умереть за 1-2 года, и большая часть – 75% так и умерли за 1-2 года, а 25% дожили 5 лет, что уже тогда было мало реальным – но тем не менее... А дальше какие-то из них тут тоже пропали, не умерли, а просто исчезли. А за двенадцатью пациентами вели наблюдения в течение 15 лет, и они постепенно как-то исчезали из поля зрения, но в тот момент, когда их наблюдали, у них не было никаких признаков прогрессии рака, опухоли. Вот, и трое из них даже уехали куда-то через 15 лет только, то есть это уже очень большой срок. Ну, вот это в 2020-ом году из института Петрова вышла статья с нашим участием, ну пары наших людей. Вот. И на Западе она была опубликована, в западном журнале таком вполне приличном. А до этого в 2007-ом году вышли американские правила, которые заблокировали, очень сильно заблокировали внедрения достижений науки, потому что стали требовать, чтобы производство всех препаратов, ну, в данном случае, нашей вакцины, велось в каком-то специальном сертифицированном учреждении, и даже доклинические испытания, тоже велись в сертифицированном учреждении. У нас уже были 15-летние клинические испытания, но это уже было после 2007-го. В 2007-ом просто запретили продолжать лечить. А в 2015-ом сказали так: «Да, у вас прошли клинические испытания, причём они сертифицированы, всё правильно, но доклиника у вас неправильно сделана, и производство у вас неправильно сделано». Ну, вот такие анекдотические аргументы Минздрава заставили забыть об этом, то есть они предложили: «Начинаете снова с доклинических испытаний на животных». За это время вот у нас в группе был получен способ усилить вакцину в разы, увеличить её эффективность. Но уже было бы как раз полезно её пустить в доклинику и клинику, но уже это всё завершилось. А тем временем вот эти специализированные организации стали требовать огромные деньги за свою работу, которые должны где-то доставать сотрудники институтов, разработчики. То есть опять какая-то анекдотическая ситуация. А в РНФ вообще дают 7-ми миллионные гранты, на которые вообще ничего нельзя сделать почти. Вот такая была ситуация с внедрением. Ну, вот, поэтому я в значительной мере занимался вот попытками внедрений, но это уже борьба с ветряной мельницей.