Я считал себя великим полемистом

И самоуверенный тогда я, привыкший к стадиону, к микрофону — кажется, что ты всё ему объяснишь — я решил: вот, я пойду первый, я расскажу ему, что творится, и где-то переверну его. То есть, то, что сейчас называется гласностью, — мы хотели, чтобы именно через него это пришло. Мы надеялись. И так постепенно шло. Я вышел на трибуну. У меня была речь, где я громил Прокофьева, все вчерашние выступления. Считал себя великим полемистом. И я стал читать спокойно… Но после первых фраз, как только я сказал, что я не член партии, вдруг сзади — рёв. Непонятный вообще, что такое, и всё. Я ещё спокойно говорю: «Вы меня не понимаете». Думаю — может, Ильичёв или министр культуры какой-нибудь орёт там сзади. Говорю: «Вы меня не перебивайте». А рёв — просто невероятный. И сквозь это всё кто-то орёт: «Я горжусь, что я член партии!» Я снова говорю: «Вы меня не перебивайте, дайте говорить». И вдруг я вижу, как в зеркале — в зале испуг. Потому что что-то страшное за мной творится. Может, там были готовые люди, но они не понимали, до какого бешенства дойдёт Хрущёв. Я оборачиваюсь, думаю, что это там такое? Вдруг вижу: Никита Сергеевич стоит с закатанными белками. Жёлтые белки, я до сих пор помню. Истерика у него. Видно, в ООН с ним было так же — такой же припадок, когда он стучал туфлей. И он кричит. Дальше пошёл поток совершенно невменяемой брани. Кричит: «Господин Вознесенский!» — когда понял, что прервал. По тем временам «господин» — это было ругательство. Сейчас это милое слово, а тогда… Я помню, когда Пастернака выгоняли, то тоже несколько раз звучало: «Господин Пастернак, вон из СССР». Может быть, у Хрущёва запала эта формула — «вон из СССР». И он тоже: «Господин Вознесенский, вон из нашей страны, катись к такой-то матери на Запад! Вы клевещете на партию! Ах, вы беспартийный?!» И так далее — это можно по стенограмме почитать, какой там поток шёл. Но я сразу понял... Понимаете, когда ты на эстраде — ты всё-таки держишься. Привычка к микрофону, к полемике. Я понял: ему надо прежде всего дать помолчать. Чтобы он понял, что он вообще орёт на поэта. За ним — ракеты, за ним — космос, вся страна. А он орёт, и это уже смешно. И вдруг вскакивает какой-то человек — красивый, холёное лицо — и кричит: «Вы в Кремль пришли без галстука, в свитере! Вы — битник!» В зале никто не знал, кто такой битник. Потом оказалось — я спросил — это был Шелепин, председатель КГБ. Он был более образован, знал, что такое битник. И тут все сразу: «Битник! Битник! Долой! Долой!» И зал уже понял, вспомнил сценарий. Начался скандёж: «Долой! Позор! Долой! Позор! Вон из СССР!» И я вам скажу, тут уже дрожь пошла. Понимаете? Это уже когда весь зал вопит, и сзади вопит человек, в общем-то, в клинче. И я тогда как-то прорвался. Постарался восстановить — у Ромма есть чудные мемуары об этом — я пытался восстановить всё это и записал. Но вы потом посмотрите текст. Я у Горбачёва в последний день его попросил поглядеть стенограмму. И с трудом, но разрешили. Почему? Потому что это было зафиксировано как заседание Политбюро. А разоблачать заседания Политбюро можно было только с решения Политбюро — отменить это. Почему, например, в «Огоньке» нельзя было напечатать мемуары эти — Ромма в том числе? Потому что это была встреча правительства и Политбюро. Запланировали её за три месяца до того. Это всё готовилось. И по нашим законам — как-то нельзя было.