«Вон из страны!»

Значит, я как-то прорвался всё-таки сквозь его ор и сказал: «Может...» Я уже повернулся задом к залу, смотрю только на него. Говорю: «Может, я не понимаю, плохой оратор... ну, давайте, я прочитаю стихи». И зал понял мою уловку — что я хочу выскочить. Видно, боялись, что я хорошо читаю или что-то такое. Все заорали: «Знаем! Долой эти стихи! Долой с советской страны!» — и всё. И вдруг... Друзья мои, у меня доказательств нет. Но в это время я глядел на лицо Хрущёва. Это был сначала бешеный, сумасшедший человек — или пьяный, или что-то у него слюна летит, в общем, жуткая, страшная рожа. И вдруг — какая-то мысль стала пробегать по нему. Я говорю: доказательств нет. Но я понял, что что-то вдруг происходит. Думаю, что он инстинктом, ведь это человек великий был, понял, что этот же взбесившийся зал номенклатуры так же растопчет его, как хочет растоптать меня. Понимаете? Что зал как бы велит Хрущёву что-то сделать. Уже они ему: «Долой, долой, долой!» И тут Хрущёв сказал то, что меня спасло. Он говорит: «Нет. Пускай прочитает. Пускай прочитает». И дальше — мне нужно было быстро соображать, что читать. Думаю: чтобы подлиннее было, и чтобы было слово «Ленин». Но я не рассчитал — у меня были стихи «Я в Шушенском». Я читал — всё нормально, нормально, но там были строчки: «Какая бешеная стужа Сковала б Родину мою, Моя замученная муза, Что пела в лагерном краю...» И дальше ещё были строки про Сталина — что он идёт по трибунам, и у него там струйкой липкой опасно стекают красные лампасы. А это уже было не в дугу, потому что на том самом докладе, который потом читал Хрущёв, он уже говорил за Сталина. То есть, он выпускал — руль не слушался Хрущёва. Или под давлением других сил, или сам понимал, что теряет власть. Он уже о Сталине плохо не говорил. Он уже потом говорил, что это выдающийся человек, марксист там и всё такое. В общем, ругать Сталина уже нельзя было. Наверху, может, и можно было, но не тут. Поэтому — мёртвая тишина. И вот я говорю, мне, поп-звезде, как он меня назвал — он там, Хрущёв, орал, что я принц. А ты же на эстраде — ты привык к аплодисментам и всё. И вдруг — ни одного хлопка. Ни одного! А я, когда читал, я делал вот так — ритмы набиваешь. И вдруг — три хлопка. Это Илюшенька, Илларион, для нас Илюшенька Голицын, художник, в красной рубашке сидел. Рядом с ним сидел Ефремов. И вдруг Никита — я читаю в зал — вдруг Никита кричит: «Агент! Агент!» Я думаю: «Что такое?» Он же только что орал, что выслать меня и всё такое. Почему Шелепин-то выскочил? Хрущёв сказал: «Шелепин сейчас выпишет вам паспорт». Причём перед этим он вскрикнул очень интересную, загадочную фразу. Он сказал: «Вы хотите венгерскую революцию!» Он не сказал «контрреволюцию», а именно «революцию». Видно, ему досье такие написали — он же не мог тогда сказать: «Вы хотите венгерскую революцию», да? А потом уже, я видел в стенограмме, там было написано: «Вы за венгерскую контрреволюцию! Вы думаете, что мы — как клуб Петёфи? Нет! Мы — те, которые вместе с венграми разгромили эту банду!» Это уже было так исправлено. А тут он кричал: «Вы хотите венгерской революции!» То есть, он знал, что это революция. И, значит: «Агент! Агент!» Я решил: ну, вот сейчас придут спецслужбы, меня берут и ведут. А оказывается — он имел в виду другое. Сейчас узнаем, что. Он потом забыл про «агента» и говорит: «Вы что?» И уже немножечко успокоился. Я был психологически тонок, он немножко устал, с него пот тёк. И он понял — ну, что он на идиота орёт? Он же царь вообще. И он говорит: «Вы что? Вы руку поднимаете? Вы нам путь указываете?» Он думал, что я копирую ленинский жест. Значит: «Вы что? Вы думаете, вы — Ленин?» Понимаете? Он думал, что я вот это самое... Может, поэтому и контрреволюцию, и всё такое. И дальше было потрясающе совершенно. Он говорит: «Ну, ладно, в общем...» Там ещё он вопил, орал, но уже тоном пониже. Вы потом эти тексты можете посмотреть. Всё сводилось к тому, что: «Вы никто. Вы зазнавшийся. Катитесь на Запад. Вам платят». А главное, что его томила мысль о беспартийности. Это самое главное тогда. Сейчас нам трудно это понять, но тогда — беспартийность была самым страшным преступлением. Он кричит: «Вы не член партии! Он нам вызов даёт! Он на нас... Нет, вы член партии, господин Вознесенский. Но вы — член партии беспартийных. Вы не нашей партии. Для таких, как вы, тяжёлые морозы!» — и всё такое. И всем этим бандитам, которые сидели в зале, это очень понравилось. Они понимали: сейчас он устроит всей интеллигенции морозы, и всё такое. А дальше он устал. С него пот идёт. И я думаю, что в нём было противоречие с залом. Сценарий, наверное, был всё-таки — меня догромить. А потом что-то сделать, я не знаю. Но ему не понравилось, видишь ли — зал его заставлял, прессовал. И он говорит: «Ну, ладно, идите, работайте». И это меня спасло, потому что слово «работать» — это значит не в тюрьме и не за границей. Ты должен работать здесь. А дальше... Я уже сел на своё место, довольно был возбуждён. Честно, потом депрессия пришла. Тогда — возбуждённый после микрофона. У него микрофон, у меня микрофон. Всё-таки — я взял.