Посещение Мавзолея: размышления о влиянии лидеров на судьбы народов

Мне хотелось бы отметить то, что в бытность Хрущёва первым секретарём Центрального комитета партии, представителем Совета министров Союза, ну вот, условно скажем, в хрущёвскую эпоху, в эти, как тогда говорили, славные десятилетия, ещё были очень сильны в нашем поколении, прошедшем войну, связи и взаимное доверие между собой. Благодаря Хрущёву, я думаю, что наше поколение – поколение 20-х годов, поколение, перебитое в своей значительной части, – оно всё-таки сумело в силу своих способностей, опыта подниматься к руководству. И куда бы ни приедешь – везде фронтовики были. И везде чувствовал поддержку. Приезжаешь, и «Э, слушай», – и начинаются настоящие искренние товарищеские отношения. И вот эти добрые отношения, они сказывались во многом. И в том доверии, которое мы испытывали друг к другу. Вот, предположим, Саша Аксёнов, делегат 22-го съезда партии. Встречаемся на съезде, он мне говорит... А он работал тогда представителем Комитета госбезопасности Белоруссии. Да, это так. Говорит: «Знаешь, сегодня будут выносить из мавзолея тело Сталина. Пойдём сходим, посмотрим. Я договорюсь». Я говорю: «Пойдём». Где-то вечером Красная площадь была пустынная совершенно, подошли мы к мавзолею Ленина, Сталина, сняли шляпы и, наверное, и на него, и на меня нахлынули при входе в мавзолей воспоминания. Конечно, у каждого из нас нахлынули, словно огромный вал, захлестнувший собой и всё остальное, воспоминания, связанные со всем большим отрезком нашей жизни, который мы пронесли в своих сердцах и в разуме в период бытности Сталина генсеком партии и стоящим фактически у руля всей страны. Ленина мы не видели, мы его знали по книгам, по воспоминаниям его современников. А Сталин был наш современник. Сталин был тот, который создавал обстоятельства, в которых проходил процесс формирования нас, складывания нашего личностного «я». То есть той сущности каждой человеческой натуры, без которой нет этого «я», нет человека. Если нет личности, личностного «я», человек стирается, он не человек. Мы вошли в мавзолей, налево, потом вниз, потом обогнули стену, поднялись на ступеньки и встали вдвоём, никого не было, встали около этих двух саркофагов. В одном справа лежало тело Ленина, а в другом – тело Сталина. Вы знаете, мне кажется, что удивительное свойство человеческой психики состоит в том, что вот знаешь – это событие никогда не повторится. И вместе с тем мысли сосредотачиваются не на том, что ты сейчас видишь, ощущение не с тем, что нужно было бы ощущать, а идёт какой-то отлёт куда-то в сторону, назад, и вспоминаются какие-то даже не очень существенные детали собственного бытия, связанные с этими людьми. И только потом, только потом разум начинает воспроизводить то, что он запечатлел, и осмысливать. И вот уже, выйдя из мавзолея и попрощавшись... Саша, я его пошёл проводил до гостиницы «Москва» и пошёл пешком домой. Уже было темно, Москва затихала, я шёл по улице Горького к верху, сюда, в сторону Белорусского вокзала, и я увидел Сталина таким же, почти неизменившимся, может быть, чуть-чуть желтизна на лице, каким я его видел в гробу, когда его хоронили. У меня не было к нему вражды. Вот я вспоминаю: я, когда смотрел на него, у меня не было к нему какого-то враждебного чувства, какого-то ненавистного чувства. У меня было к нему отношение как к человеку с трагедийной судьбой, принесшему трагедию своему народу. Вместе с тем возвеличившему страну, возвеличившему наше Отечество. При нём начала складываться мировая система социализма. После я встречался со многими крупнейшими политиками Запада, Востока, Юга, Севера – с президентами, премьер-министрами, руководителями политических партий. И для меня возник вот сейчас один вопрос, он относящийся к Хрущёву, и к Сталину, и ко всем другим. Мне хочется, если позволит время, заняться одной проблемой: почему, в силу каких обстоятельств и причин лидеры, первые лица коммунистических и рабочих партий, стоящих у власти в ряде стран Европы, довели свои страны до того, что народ отвернулся от социализма. Мне думается, что это не праздные проблемы. Они были разные люди. Хрущёв отличался от Сталина, Брежнев отличался, Гомулка отличался от Брежнева, Болеслав Берут – от Гомулки, Тодор Живков – от Георгия Михайловича Димитрова и от Червенкова, Энвер Ходжа, понимаете, – от Мехмеда Шеху, Мао Цзэдун – от Чжоу Эньлая и так дальше, и так дальше. Но вместе с тем у Ракоши в Венгрии и у Кадара Яноша было нечто общее. При всём различии у Фиделя Кастро и Хо Ши Мина тоже было что-то общее. Что это общее? Почему это общее. Октябрьский пленум Центрального комитета партии 1964 года мог стать, по моему глубокому убеждению, поворотным пунктом в истории нашего Отечества и партии, и государства, и всех общественных институтов. Во всяком случае, среди молодой части членов Центрального комитета партии на этот пленум возлагались такие надежды. К сожалению, история разыграла Октябрьский пленум 1964 года совершенно по-своему. Она сделала его тем поворотным пунктом, который повёл страну от курса 20-го съезда партии, от курса на демократизацию страны, на действительно превращение всех общественных институтов в творческие самостоятельные организации, к дальнейшему подъёму экономики страны и прежде всего сельского хозяйства. Он стал поворотным пунктом к регрессу нашего общества, к тому, что сейчас во время перестройки стали называть «временем застоя». Да, это были, конечно, годы после Октябрьского пленума Центрального комитета партии 1964 года – постепенного нарастания стагнации по всем линиям жизнедеятельности советского социалистического организма как единой общественной структуры. Во всяком случае, у меня, лично у меня, – я прежде всего должен говорить о себе, о своих впечатлениях, потому что у каждого, кто был свидетелем или участником Октябрьского пленума, свои ощущения, свои впечатления и свои, в конечном счёте, выводы, которые подчас не совпадают и даже коренным образом разнятся между собой. Одни об Октябрьском пленуме, о его генезисе, о его ходе могут говорить как о заговоре, о перевороте, другие рассматривают его как естественный процесс, который был неизбежен в партии, процесс, который вызревал в недрах партии. Вот именно на тех позициях, что это был естественный процесс, стою и я. Почему? Потому что вторая половина правления Хрущёва – это был постепенный, постепенный, по существу постепенный отход от тех демократических устоев, на которых могла строиться по-настоящему партия, которая называет себя коммунистической. Постепенно в руководстве партии складывалась группа (нрзб), благодаря которой опять выпячивалась фигура одного. То есть та беда, против которой выступил Хрущёв, разоблачив культ Сталина, эта беда снова в партию пришла в последние годы правления Хрущёва. И надо было совершенно естественным путём, опираясь на существующие уставные нормы, на те демократические начала, которые всё-таки существовали в партии, произвести замену в руководстве и сделать новый толчок, дать новый импульс демократическим преобразованиям в партии, а тем самым и в государстве, поскольку постольку партия была правящей.