Как Хрущёв критиковал Пастернака: скандал и последствия для советской культуры

Никита Сергеевич в методах своих работ часто использовал задиктовки своих мыслей стенографистке по тому или иному поводу. И затем передавал эти задиктовки для использования при подготовке тех или иных документов. Некоторые о себе говорят, что они были спичрайтерами – писаками речей. Вот Федька, Фёдор Бурлацкий, предположим. Что значит писал речи для вождей? Это он писал, но он писал заготовки. Я знаю его. У него была картотека с наборными там, нарезанными цитатами. На каждую тему он собирал, представлял, но потом над этими заготовками работали, предположим, если что от нашего отдела – заместители заведующих, Андропов сам. Потом шло в секретариат, предположим, Хрущёва, если это для Хрущёва. Там сидели такие лбы, такие умные головы, не чета Бурлацкому. Потом, если у них не хватало собственных мыслей, у этих лбов умных, привлекали научно-исследовательские институты. Силы научно-исследовательские. Только потом всё это выливалось в какую-то речь, документ, манифест, прокламацию и так дальше, и так дальше. Щас я подойду к своей мысли. Он отвлекался. Он делал заготовки. То есть главные свои мысли он формулировал сам и передавал для использования, для предварительного использования. Так это имело место и с Борисом Пастернаком. Мне думается, что Пастернак попал под горячую руку Хрущёву, который, конечно, по натуре был очень экспансивный и горячий человек, который всё помнил. Узнаёт Хрущёв о том, что на Западе опубликован роман Пастернака «Доктор Живаго», знает о том, что у нас сегодня в 6 часов вечера открывается торжественный пленум Центрального комитета ВЛКСМ в Лужниках, куда собрано со всей страны более 10 тысяч человек. Звонит Семичастному Владимиру Ефимовичу, который тогда был первым секретарём Центрального комитета ВЛКСМ, и говорит: «Сейчас я вам пришлю задиктовку свою о Пастернаке, с нарочным сейчас вам принесут, вы включите там, найдите место и включите в свой доклад». Получает эту заготовку, Семичастный приходит ко мне и говорит: «Слушай, садись и почитай». Там не критика, а там была брань в отношении Пастернака. Естественно, и перед Семичастным, и передо мной, как занимающимися пропагандой и агитацией, и ведущими вопросы работы с творческой интеллигенцией, возникает вопрос: «Если мы выпустим эту брань из уст первого секретаря Центрального комитета ВЛКСМ, мы можем испортить отношения с интеллигенцией, с какой-то её частью. Ведь в конечном счёте, здесь один из принципиальнейших вопросов жизни советского общества – власть и творчество». Это особая тема. Никита на первом этапе своей деятельности правильно, мне кажется, строил взаимоотношения с интеллигенцией. Встречался, советовался, разговаривал, давал большую свободу. То же с тем же романом Солженицына и так дальше, и так дальше. А здесь случилось так, что, есть русское выражение такое, я не знаю, как вы его переведёте на иностранный язык – «шлея под хвост попала». И он сделал очень грубую, грубую, понимаете, бранную заготовку в адрес Пастернака по поводу его публикации этого романа на Западе. Что делать? Не давать эту заготовку в докладе, не воспроизводить – нельзя. Нельзя. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ не может ослушаться первого секретаря Центрального ЦК партии. Не может. По причинам – так это совершенно ясно. Я думаю, не надо о них растудыкивать. Остаётся один путь – скорректировать, смягчить на свой страх и риск. Мы смягчили, мы очень смягчили эту часть, эту заготовку Никиты Сергеевича и вставили в доклад. Но и она прозвучала резко. Когда мы пришли на этот ужин, о котором я рассказывал, мы думали: заметит корректировку своей заготовки Хрущёв или не заметит? Даст нам такой втык, что мы можем выкатиться, или не даст? Но, наверное, встреча с молодёжью, общий подъём, настроение на пленуме, понимаете... Его прекрасно встречала молодёжь на пленуме, устроила ему там восторженную встречу. Наверное, всё это вышибло, выбило, заслонило у него в голове то, что он надиктовал. Вы знаете, выступления Семичастного на пленуме ЦК стали воспринимать как якобы тот главный и единственный удар, который был нанесён Пастернаку. Это неправильно. Потому что до этого ещё, по-моему, если мне память не изменяет, Пастернака исключили из Союза единогласно. Его товарищи по партии, по Союзу писателей единогласно – вы представляете, единогласно – исключили Пастернака из своего Союза. Где же совесть? Где принципиальность? Вот так. Никита Сергеевич помнил всё, что касается творческой интеллигенции.