Скандал между союзниками: противостояние Хрущёва и Мао Цзэдуна

Я получил назначение на должность советника посланника Посольства СССР в Китайской Народной Республике совершенно неожиданно для меня. У меня никогда не было интереса к дипломатической деятельности. Я считал себя более способным к внутренней работе, внутри страны. Но ко мне в общество «Знание» приехал наш посол в Китае Степан Васильевич Червоненко, – а в обществе я работал первым замом председателя общества «Знание», – и предложил эту работу. Сказал, что практически этот вопрос о моём переводе на дипработу решён в ЦК Сусловым. Я говорю: «Если решён, так чего же тогда со мной лясы-балясы точить? Тогда надо свёртывать манатки и ехать готовиться. Готовиться и ехать». Я начал подготовку, попросив Степана Васильевича, посла, не подгонять меня, что я должен здесь начитаться как можно больше, с тем чтобы приехать уже заниматься в стране пребывания живой работой, а не копаться в бумажках. Он согласился со мной. И долго ли, коротко ли – мы с семейством приехали в Пекин. В Пекине был снег, но тепло. Наше посольство выглядело на фоне одноэтажных хутунов – китайских построек – огромным, величественным, огороженным высоким каменным забором с красивыми воротами, за которыми скрывалось здание посольства. И там же, на территории 18 гектаров находилось наше торговое представительство, резиденция для приёма гостей, клуб, столовая, дома для проживания сотрудников. Территория вся изрезана каналами, обсажена красивыми деревьями. Эту территорию приобрёл в своё время ещё Пётр Первый, организуя там русскую православную миссию. Эта территория так за нами и осталась. Коллектив тогда был большой в посольстве – и собственно дипломатических работников, и сотрудники нашей разведки, военного атташе, и большое количество сотрудников торгового представительства, аппарата экономического советника. Потому что межгосударственные отношения во всех их разновидностях – и экономические, и торговые, и культурные, несмотря на то что наши специалисты уже выехали по просьбе китайского правительства, – ещё были довольно многосторонние, и связи были крепкими. Но, судя по шифровкам, которые посол наш давал сюда, в Москву, отношения эти заметно и просто на глазах ухудшались. Сокращались экономические поставки, сокращался объём внешнеторговых сделок. Почти сведён на минимум был обмен разными культурными делегациями, артистами, спортсменами. Всё гораздо в меньшей степени. И, когда я приехал на вокзал в Пекин и встретила нас, наш поезд, мелодия «Москва – Пекин», которая исполнялась при отбытии поезда в Москве и при прибытии в Пекин, – такая была традиция, – то я заметил, что отношения между нашими советскими людьми и китайскими товарищами были гораздо прохладнее, чем раньше. Почему я это мог заметить? Потому что я бывал до этого в Китае. Я бывал в составе молодёжной делегации около месяца и видел, с каким энтузиазмом проходили встречи между китайской молодёжью и представителями советской молодёжи. Вы знаете, в некоторых городах наша делегация шла по многокилометровому живому коридору. И по лицам было очевидно ясно, что это не просто выведенные для того, чтобы прокричать, а это искренние были чувства. Искренние чувства. Кроме того, я встречался с китайскими товарищами, работая секретарём Центрального Комитета комсомола в Москве, когда они приезжали к нам. Я видел отношение к нам, оценки к нам. Присутствовал на высоких приёмах в честь китайских делегаций здесь, в Москве, чувствовал атмосферу. Поэтому меня поразило, несмотря на шифровки посла, в которых очерчивалось это сужение всех межгосударственных отношений. И он правильно подмечал уже самой атмосферой ухудшение атмосферы. Я это почувствовал тоже. Естественно, возникал вопрос: «Почему?» – для меня, как для человека. И когда я читал в Москве бумаги, и когда я поехал в Китай, и мне было поручено заниматься специально вопросами, прежде всего идейно-теоретических расхождений между компартией Советского Союза и компартией Китая. Конечно, главный вопрос: «Почему? В чём причина?». В основе всяких разногласий, в основе всякого рода противоречий, как бы они ни были диалектичны, лежат какие-то первопричины, первоосновы, которые порождают эти противоречия. Будь то противоречия неантагонистические, что вполне естественно, то ли противоречия антагонистические, которые уже по-иному сказываются на объективных реалиях. Естественно, что, посещая официальных лиц, которым я в силу своего положения был обязан нанести официальные визиты дипломатического свойства – Чжоу Эньлай, Чэнь И, министр иностранных дел и так дальше, в том числе и послам братских социалистических стран, которые были аккредитованы в Пекине, и послам капиталистических государств, – меня интересовали их оценки. Я так аккуратно, естественно, расспрашивал, в чём они видят причину разногласия, возникшего между нами. Все эти отношения, уходящие в далёкую историю китайской революции, очень сложны. И их, конечно, обрисовать в нашей короткой беседе практически невозможно. Поэтому я попытаюсь в какой-то степени схематично изобразить их. То есть попытаюсь выявить то главное, что, как мне кажется, характеризует первоосновы этих разногласий. Конечно, любые отношения между двумя государствами, тем более такими великими, как Советский Союз и Китай, могут быть условно разделены на объективные условия отношений, которые диктуют свои тенденции, свои закономерности этих отношений, и субъективные. То есть восприятие этих объективностей теми людьми, которые делают политику. Исходя, повторяю, из этих конкретных исторических реалий. К концу 1950-х годов Народный Китай, под руководством Коммунистической партии Китая, во главе которой стоял Мао Цзэдун, очень быстро шёл в гору во всех сферах жизни. В том числе и в подъёме жизненного уровня китайцев. В китайской деревне уже на каждого мужчину приходились одни брюки, чего раньше не было. Китайские рабочие и крестьяне лучше стали питаться, больше зарабатывать денег. И несмотря на ошибки, которые допускало руководство Китая, – и это тема отдельная, – Китай шёл в гору. И, конечно, набирая силу, он не мог позволять себе объективно, нельзя было с ним обращаться так, как обращались мы раньше, в том числе и с его руководителями. Чувство национального достоинства в Китае росло. Это не был китайский шовинизм, но здоровое чувство национального достоинства у китайского народа возрастало. И китайское руководство всё больше и больше отражало это эмоциональное самосознание и вырабатывало своё собственное чувство достоинства к себе, как к руководителям Китая, этой великой страны. Мы же, мне кажется, продолжали нередко свысока поглядывать на Китай и его руководителей. Они назвали нас «старший брат», а мы – «старший брат», вместо того чтобы быть умным старшим братом и с уважением относиться к младшему брату, иногда похлопывали его по плечу и обижали. Ну, например, получаю из Москвы длинную депешу, шифр-телеграмму – листов 30 или 40. Сколько же денег заплатили? Будь здоров за эту шифровку. Написано: «Посетить Мао Цзэдуна или Чжоу Эньлая. Устно ознакомить, в руки не передавать». Смотрю содержание – проект текста Договора о нераспространении ядерного оружия, проект текста Договора о нераспространении ядерного оружия. Ну, думаю, это идёт по государственной линии, запрошусь к Чжоу Эньлаю. Чё я к этой высокой светлости – ни разу у Мао Цзэдуна не был, ни разу он меня не принимал. Запрошусь к Чжоу Эньлаю. Чжоу Эньлай меня принимает. Садимся. Обычная манера такая – садиться за маленький журнальный столик: он с одной стороны, я с другой, а сзади него – переводчик. Один, и два переводчика обычно за столом, которые слово за слово пишут – его и меня, собеседника. Я начинаю читать по бумажке. Беру. Я тогда ещё очки не носил, зрение хорошее. Читаю. Читаю полчаса. Эти ребята пишут, он слушает. Читаю час – Чжоу Эньлай слушает, ребята пишут. Читаю полтора часа – Чжоу Эньлай слушает, ребята пишут. Потом Чжоу Эньлай спрашивает меня: «Вы не могли бы мне передать то, что вы читаете?» Я говорю: «Товарищ Чжоу Эньлай, я не знаю, как поступить. Прошу меня простить. Я запрошу свой центр». – «Тогда давайте прервёмся, запросите». Прихожу, даю поверху шифровку, что премьер Госсовета Китайской Народной Республики, то есть Чжоу Эньлай, просит передать ему текст проекта Договора о нераспространении ядерного оружия. Я его сегодня тогда-то посетил, полтора часа читал, примерно ушло, только закончил половину. Убедительно прошу разрешить передать текст. Помимо шифровки поверху, снимаю ВЧ. Тогда была связь ВЧ ещё между Китаем, между Пекином и Москвой. И завотделом дальневосточным, десятым, в МИДе я говорю: «Слушай, поговори там, чтобы... Пойди там к кому-то, к Громыко или к кому там, чтобы...» – а шло за подписью Громыко. Но Громыко сам такие вещи не решает. Это же должно решением Политбюро оформляться. Как, что, чего. Прихожу на следующий день, получаю – вне очереди, значит: исполняется наше указание. То есть – продолжать читать. Прихожу. Чжоу Эньлай умный человек, тактичный. Беру. Если бы у меня было указание, я бы ему передал – он это понял бы. А я беру и читаю. Дочитал до конца. Он, не глядя на меня, говорит: «Передайте в Москву своим, – таким жёстким тоном, – передайте в Москву своим, что Народный великий Китай будет иметь своё атомное оружие. Мы не присоединимся к этому Договору». Можно было бы на этом поставить точку. Ну, конечно, и так всё ясно, но я хочу добавить, что это было, конечно, обидно. Обидно. Председатель правительства дружеского Китая не получил в руки проект Договора, который через неделю был опубликован в печати. Через неделю ровно был опубликован во всей нашей печати. Что это – не издёвка? Конечно, издёвка. Тем более что к этому времени на севере, в пустынных местах, уже был выстроен при нашей помощи целый городок Баотоу, в котором было при нашей помощи сделано всё для производства ядерного оружия, кроме последнего этапа – создания так называемой диффузной фабрики, где очистка всего этого происходила. Конечно, конечно, наверное, когда я читал Чжоу Эньлаю эту бумагу, он не мог не вспомнить, как наш посол в первые годы советской власти, в первые годы народной власти в Пекине, держал Мао Цзэдуна и других китайских руководителей в приёмной по полтора-два часа, не принимая, не пуская к себе в кабинет. Хотя все они уже были руководителями Народного Китая. Наверное, до Мао Цзэдуна доходили слухи, что его считают у нас не марксистом, а просто крестьянским вождём с мелкобуржуазной психологией. И так дальше, и так дальше. Конечно, и мы, и китайцы нуждались в укреплении и развитии межгосударственных отношений, объективно. Но по мере роста Китая на международной арене, и в том числе в мировом коммунистическом рабочем движении и в национально-освободительном движении, наше руководство во главе с Никитой Сергеевичем Хрущёвым относилось к этому ревностно. Как это так? Вдруг? Да мы... Да, мы вот такие истые и правоверные марксисты, вдруг, понимаете, кто-то будет нам перебегать здесь дорогу. И отношения между Хрущёвым и Мао Цзэдуном стали портиться. Стали портиться, перерастая в различные оскорбительные клички и эпитеты, что, конечно, между политиками такого калибра недопустимо. Если коротко говорить, то начиная с самого конца 1950-х годов и вступая в годы 1960-е, разрыв в области идейно-политической оценки мировых событий и тенденций, происходящих в мире, в том числе в международном коммунистическом и национально-освободительном движениях, увеличивался, усиливался. И усиливались личные противоречия между Мао Цзэдуном и Хрущёвым. К этому времени были выпущены две статьи, два крупных материала в китайской печати. Это одна – «Да здравствует ленинизм», в которой давалась иная оценка мировым революционным процессам, чем у нас. И две статьи, которые назывались «К вопросу о диктатуре пролетариата» и «Ещё раз к вопросу о диктатуре пролетариата», в которых давалась иная оценка Сталина, чем у нас. Всё это, конечно, усиливало эти разногласия, эти противоречия. В Китае Хрущёва стали обзывать ревизионистом, самым главным ревизионистом. У них два вида источников было – одни открытые для всех, а другие издавались специально для кадров партии и государства. В закрытых источниках его называли по-всякому – и предатель, и заядлый ревизионист, и предатель интересов трудящихся, мирового рабочего движения, коммунистического движения и так дальше, и так дальше. Наш Никита Сергеевич тоже не молчал. Он говорил о Мао Цзэдуне как о человеке, который ничего, кроме «Манифеста коммунистической партии», не прочитал, что марксизма он вообще и не нюхал, и не читал в подлинниках. И Ленина то же самое. Что это доморощенный марксист. Что его сочинения – это плод, понимаете, размышлений и обработки Юдина, который там был послом, работал Павел Юдин, академик. Что это вообще не государственный деятель, а старая калоша. И чувствуя ненормальность, Андропов очень переживал. И как-то пролётом, когда он летал во Вьетнам, долго сидели и разговаривали – был Степан Васильевич Иваненко, я и он. Сидели и говорили: «Что сделать, чтобы как-то нормализовать отношения?» Но для этого надо было, конечно, увидеть Хрущёва. Уже после моего возвращения из Китая в Москву, в отдел, замом к Андропову, были предприняты попытки убеждать Хрущёва, что надо перешагнуть через эти личные неприязненные отношения. И ЦК выступало с двумя или тремя открытыми письмами, в которых призывало китайское руководство – это факт, Никита Сергеевич шёл на это, – призывало к нормализации отношений по партийной и межгосударственной линии, считая, что это не на пользу ни одной, ни другой стороне. Потом всё-таки договорились о том, чтобы провести встречу между руководством компартии Китая и нашим руководством. Без участия первых лиц, без участия Мао Цзэдуна и без участия Хрущёва. Такую встречу долго готовили, и потом эта встреча состоялась. Но эта встреча не дала результатов, потому что она переросла, по существу, во взаимные претензии друг к другу – кто как обзывает, в том числе на пленумах ЦК, Мао Цзэдуна, о чём я уже говорил, и как они обзывают нашего Никиту Сергеевича у себя в открытой и закрытой печати. С нашей стороны за старшего был Суслов. Со стороны китайцев за старшего был Дэн Сяопин. Тогда он был генеральным секретарём ЦК КПК, а Мао – председателем. Вот, пожалуй, и всё, что относится к характеру взаимоотношений между Хрущёвым и Мао Цзэдуном, между Советским Союзом и Китаем. Я думаю, что во всех этих не нужных ни одному, ни другому народу обострениях отношений, которые потом переросли в вооружённые стычки, столкновения, не было необходимости. И они – плод, мне кажется, в конечном счёте субъективных отношений.