Падение лидера: скандал на глазах иностранных гостей

Вьетнамские товарищи во главе с Ли Зуаном почти в полном составе своего политбюро прилетели к нам для того, чтобы попросить дополнительной помощи – всякого рода: и военную, и в областях экономики, и так дальше, и так дальше. Я этим делом вплотную занимался, потому что, работая заместителем у Андропова Юрия Владимировича в отделе ЦК КПСС по связям с коммунистическими рабочими партиями, я занимался в числе других стран – Китая, Кубы, Кореи, Монголии, вот и Вьетнамом. Все собрались на этот обед. Он состоялся на Коммунистической улице в Кремле. Это левее, если смотреть на Большой Кремлёвский дворец, это левая часть этого дворца, и там была такая своя половина, где собирались иногда члены Политбюро – посидеть за обедом, поговорить по делам и так дальше. Вот там был устроен обед. За день или за два, когда было определено время обеда, Никита Сергеевич позвонил и сказал: «Слушай, Месяцев, ты там не шикуй. Чтобы обед был скромный. Сам представь: там война, нехватки, а мы здесь пиры будем закатывать? Не надо. Всё сделаем, чтобы хорошо поесть и всё. Безо всякого шика». Представляете, какой такт по отношению к товарищам из братской партии. Ведь можно было и не обратить на это внимание. Или в один из вечеров звонит: «Как там у вас дела?». Я был с вьетнамскими товарищами в их резиденции на Ленинских горах. У каждой братской партии был свой особняк в Ленинских горах, в котором они оставались как в своём доме. Они знали уже и обслуживающий персонал, и наш обслуживающий персонал знал повадки, какая кухня, понимаете, что им нравится поесть. И так далее, и так далее. По-житейски всё это объясни. Звонит и говорит: «Чё вы вечером делать будете?». Я говорю: «Наверное, кино посмотрим». – «А когда вы будете ужинать?». Я говорю: «Как обычно, часов в восемь, а потом кино». – «А чего хотите показать?». Я говорю: «Вы знаете, я товарищу Рязанову рассказывал о фильме «Живые и мёртвые» по Симонову, он очень хочет посмотреть». – «Да не надо этот фильм показывать. Там война, и здесь война, но все люди расстроены. Покажите им «Русский сувенир». Отличная картина о наших делах, о наших успехах, сделанная товарищами из ГДР». Я говорю: «Хорошо, Никита Сергеевич. Вы не придёте поужинать с нами?». Он говорит: «Не говори ничего, если время появится – я приду. А нет... До свидания, до свидания». За ужином говорю: «Товарищ лейтенант, звонил Никита Сергеевич, – я говорю, – вам всем сердечный поклон от него. Если у него время будет, – я всё-таки решил сказать, я говорю, – то он, может быть, сегодня заглянет. Поинтересовался, чё мы будем делать вечером. Я сказал, смотреть кино «Живые и мёртвые». Он посоветовал не смотреть «Живые и мёртвые», а показать вам «Русский сувенир». Гляжу, он засмеялся и говорит: «Да что вы, как не приеду в Москву, всё «Русский сувенир» он мне показывает. Давайте посмотрим «Живые и мёртвые»». И посмотрели мы «Живые и мёртвые». Конечно, это превосходный фильм. Сделан по прекрасному сценарному материалу, по роману Симонова Константина Михайловича «Живые и мёртвые». По-моему, это одно из лучших произведений о войне. Так, ну вот, собрались, значит, наши члены Политбюро на этот обед. Я приехал с вьетнамским товарищем, Никиты Сергеевича нет и нет, нет и нет. Андропов говорит: «Слушай, позвони-ка к нему в приёмную, узнай, приехал, не приехал? Да, выехал, не выехал». Звоню, мне там комиссар говорит: «Щас выезжаем». Я прихожу: «Юрий Владимирович, не переживайте, щас выезжают, – я говорю, – я пойду вниз, встречу его». Обеденный зал на третьем этаже, я спустился вниз, подъезжает, вкатывается такой с шариком. Он ещё больше располнел Никита Сергеевич. Но походка такая лёгкая. Я поздоровался, я говорю: «Никита Сергеевич, давайте я вам помогу пальто». – «Я сам», – сбросил пальто, повесил шляпу. Я говорю: «На лифт?» – «Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Какой там лифт? Пошли. Ты давай, слушай, молодой ещё за мной, не угонишься по лестнице». И по лестнице, как начал, я за ним, значит, бегом. Пришли, поздоровались, сели. Сначала разговор был о делах – удовлетворяют ли те решения, которые приняты нами в ЦК и в правительстве, в отдельных министерствах и ведомствах. Потому что были не прямые связи помимо уровней Совета министров. А потом ни с того ни с сего, не было никакого повода, Никита Сергеевич начал давать характеристику членам Политбюро. Вьетнамские товарищи сидели с одной стороны стола все, а наши – с другой стороны. Я сидел в самом конце справа от Никиты. Я видел весь стол, реакцию. «Вот, я хочу рассказать, как у нас дела-то идут. Ну что вот Подгорный – председатель Президиума Верховного Совета. Чем он там занимается? Какие там у него дела в Верховном? Там дел-то никаких нет. Он же сахарный инженер, понимаете, окончил какой-то сахарный институт, попал в Москву ни с того ни с сего, работал с секретариате ЦК. Потом подумали, куда его девать? Да и решили в Верховный Совет». Смотрю, Подгорный наливается красный весь, опускает руки, в кулаки сжимает, откидывается на кресло, опускает голову. Сижу и думаю: кажется, ты можешь о своих товарищах такие вещи говорить. Смотрю на Ли Зон – Ли Зон чувствует себя неудобно, чё-то пытается сказать. Этот говорит: «Да, а что? А вот Суслов. Я до сих пор не могу понять – за культ личности или против культа личности. Говорит одно, а делает совершенно другое. И ведь никак его не ухватишь. Как уж – раз и под корягу». Этот ведёт себя по-другому. Такая улыбочка у него, сардонического свойства, ни один мускул, понимаете. Или вот – и в это время поднимается Брежнев из-за стола, по плечу хлопает Шелепина, за собой тащит, Шелепин, проходя, меня хлопает по плечу, и выходим втроём. Выходим. Брежнев нехорошими словами: «За кого он нас считает?! Что мы ему, мальчики? Распустился!» – туды и туды. – «Кончать надо с этим!» Думаю, чё я буду стоять около них. Я говорю: «Я пойду позвонить в отдел». И ушёл от них. Позвонил в отдел, вернулся. Они прошли, уже сидели на своих местах, я тоже сел, сделал вид, что я выходил по делам, подошёл к Юрию Владимировичу и сказал: «Юрий Владимирович, в отделе всё нормально». Так, чтобы Никита слышал. Что он дальше говорил, я не знаю. Но, во всяком случае, было для меня ясно, что он хотел вьетнамским товарищам показать, что он один решает всё и вся. Всё остальное у него мальчики на побегушках. Конечно, конечно, это было совершенно не по-товарищески. Конечно, это не укладывалось ни в какие рамки партийной этики. Да и просто государственной этики. Я понял тогда, что песенка Никиты Сергеевича будет спета. Состав Политбюро, который он сформировал, ему этого не простит. И не простит, конечно, прежде всего виртуоз на всякие комбинации – Суслов. И организатором октябрьского пленума 1964 года, конечно, был Суслов и Брежнев, а не так, как приписывают это, предположим, Шелепину. Шелепин в Политбюро не был, в составе ЦК был. Секретарём ЦК не был. А нет – он был в Политбюро, я извиняюсь. Был в Политбюро, да-да, был. Но инициатива шла оттуда. Ну, понимаете, если бы внутри Политбюро, а стало быть, внутри ЦК, а стало быть и внутри всей партии была бы обстановка подлинной внутрипартийной демократии, которая, конечно, отдавала бы себя во все остальные и повела бы к демократизации всего общества – и государственной, и общественной жизни в стране, то Никита не допускал бы ошибок.