Чеченские события. Как Ельцин признавал ошибки. Ситуация с Коржаковым

Я знал о том, что Борис Николаевич поручил Юрию Михайловичу Батурину готовить серьёзный стратегический план, не связанный с военным вторжением. И Юрий Михайлович меня чуть-чуть посвящал. И я видел его команду большую, которая этим занималась. Потом вдруг Ельцин отправляет Юрия Михайловича в длительную зарубежную командировку. Подальше, да. Хотел его, он хотел создать стратегический резерв на будущее, чтобы Батурин в этом никак не участвовал никак. Я лежал в больнице. И за неделю, может, чуть меньше, я вышел из... до десятого вышел из больницы. И вдруг 10 декабря, и я узнаю это как все, на самом деле. Я, Смирнягин, Паин – мы пошли в мой кабинет писать заявление об отставке, потому что мы это считали фантастической ошибкой. Вот так это началось. Я уже говорил, что Борис Николаевич был абсолютно внятен голосу разума. В том числе и собственного, не только нашего. И он и со стороны какие-то критические соображения воспринимал, и сам рефлексировал. Поэтому его слова, когда он прощался с гражданами России 31 декабря 1999 года, в своих ошибках и о Чечне, они были абсолютно искренними. Ему не нужно было бороться за голоса в этот момент. Поезд ушёл. И до этого тоже эта тема обсуждалась. И внятно к этому относился. Ну и сам 1996 год показал, когда, собственно, на волне избирательной кампании было замирение произведено. Нет, он внятно относился и к себе, и к своим действиям. И умел выделять и пытаться исправлять ошибки. Кадровыми решениями нам приходилось заниматься. Первый сюжет я помню – это министр печати Миронов, фашист. Профессионально непригодная персона. И с одной стороны, я получаю информацию о том, что он творит с научными издательствами, а с другой стороны, Костиков получает информацию о том, что он творит вообще. И у нас эта информация смыкается. Мы готовим записку Борису Николаевичу о том, что это его назначение ужасно. Реакция мгновенная – предлагайте кандидатуры. Всё. Никаких проблем. И это далеко не единственный случай. И это касается не только кадров. Он не был склонен бить себя в грудь, посыпать голову пеплом публично и говорить: «Ох, как я ошибся!» Но и это не существенно. Существенно то, что он воспринимал контраргументы и что он мог менять свои решения. Примеры я приводил. Пожалуйста, вот этот кризис с разгоном Думы. После первого тура, да, я напомню, что Коржаков был одним из адептов идеи отмены выборов. Он не верил, что можно победить. После первого тура стало ясно, что победа уже практически в руках. И тогда возник вопрос о том, кто воспользуется плодами победы. И его демарш против Чубайса, вот эта операция «Ксерокс», коробка из-под ксерокса, она была связана только с этим. Чтобы было понятно, коробками из-под ксерокса пользовались все партии. Почему, например, коммунисты не воспользовались этой ситуацией? По той причине, что это делали все. Но Коржаков для того, чтобы перехватить как бы победу и плоды победы и не дать каким-то Чубайсам и другим возможности этими плодами воспользоваться, он пошёл на эту провокацию. И Ельцин это прекрасно понял. Вот и всё. Он понял, что это провокация. Он понял, что это удар в под дых перед ещё несостоявшейся победой, и он принял решение хотя конечно для него это было тяжёлое решение. И это один из немногих случаев, который он переживал, потому что он умел доверять людям, и он очень ценил некую ответную адекватность. Ему жутко нравилось, что наша команда сохраняется, что мы его не предали и так далее, и так далее. И Коржакова он вытеснил за пределы памяти даже. Он о нём не вспоминал, как вот эта некая аномалия, патология. Ну, как, в общем, и все профессионалы относились к поведению Коржакова – что охранник не имеет права так себя вести. Это удар по профессии. Я уж не говорю о моральной стороне дела, о вранье абсолютно открытом. Потому что я знаю, что там написано про меня, и я могу сравнить это с собой реальным, да. Ну, и так далее. То есть враньё, аморальность и так далее, и так далее. И Ельцин его просто вытеснил.