Ошибка октября 1964

Я думаю, что было большой ошибкой, несмотря на то, что Никиту в октябре 1964 года освободили. И что я поддерживал тогда. А потом, спустя какое-то время, я всё больше и больше стал приходить к убеждению, что то, что освободили таким образом Никиту Сергеевича Хрущёва, – это была ошибка. А ошибка повела к тому, что вместо того, чтобы ориентироваться на естественно подходящие, растущие, приобретающие опыт поколения и молодёжь и привести их к руководству, что совершенно нормально, что совершенно закономерно и без чего жизнь не может продолжаться, вместо этого, и на что ориентировался Никита Сергеевич, к руководству пришёл Брежнев, который, по существу, перешагнул через наше поколение. Он прервал естественную связь поколений. Вы посмотрите, при Хрущёве в партии секретарями ведущих областных комитетов, партий центральных комитетов компартий союзных республик – молодёжь. Москва – Егорычев, фронтовик. Ленинградская партийная организация – Толстиков Василий, молодой, в соках. Свердловская партийная... Челябинская партийная организация – Родионов Николай Николаевич, и так дальше, так дальше. Министры в правительстве. На ключевых постах молодые – Полянский, Шелепин, Семичастный и так дальше, и так дальше... Прерыв исторической естественной преемственности поколений, по моему глубочайшему убеждению, я могу это доказать, данные интервью вряд ли дают основание и время для рассуждения по этому поводу. Но прерыв исторической связи поколений привёл к тому застою, свидетелями которого мы стали во время правления Брежнева. Молодёжь чувствовала, что необходимо проявить научно-техническое перевооружение всего народного хозяйства на базе достижений научно-технической революции. Весь мир, понимаете, перелопачивал своё производство на новых началах. А у нас даже в авиационной промышленности только и работали, понимаете, на станках ДИП – «догнать и перегнать», которые были созданы во времена первой пятилетки. И это не только в области производства. Ведь смысл, по существу, – не может политическая надстройка жить в течение многих десятилетий одна и та же, не меняясь. Ведь смысл, по существу, 20-го съезда – что-то, как мне представлялось, и я писала об этом. Это не придумка: если поднять мою писанину, которая была в журналах, там всё это есть. Ведь нужно было создать такую политическую атмосферу, такой политический механизм, который бы напоминал сито – огромное демократическое сито, которое всё время движется в народной массе. Это сито, и народ из своей среды отсеивает таланты и выдвигает к руководству. Вот что нужно было сделать. И молодая поросль могла это сделать, потому что они прошли войну, они знали, они видели жизнь других стран, ощущали её, понимали. Они были свежи в своём мышлении, у них не было заскорузлости. Но, к сожалению, история – штука серьёзная, весьма серьёзная штука, и она распорядилась по-другому. Никита Сергеевич постепенно стал, как мне кажется, соскальзывать, скатываться с курса, намеченного им самим на 20-м съезде партии. И всё больше и больше вместо коллективного, поистине коллективного обдумывания путей дальнейшего развития страны, он встал на путь собственного творчества, зачастую непродуманного, скороспелого, не имеющего под собой никакой естественной научной основы. То по всей стране кукурузу сажать, то области делить на сельскохозяйственные и промышленные. И так дальше, и так дальше. Приезжаю как-то в Финляндию, президент Кекконен пригласил к себе. По финскому обычаю пошли в баню сначала, и в бане разговор. И он с улыбкой рассказывал. С хорошей улыбкой, без, знаете, без какой-то, по-моему, задней мысли, с хорошей такой улыбкой рассказывал о том, как Никита Сергеевич, когда было у него, рекомендовал сеять кукурузу в Финляндии. Я ему говорю: «У нас не будет расти кукуруза». – «Как это не будет, я вам пришлю агронома, такого, который вам вырастит такую кукурузу, вы и не видели такой кукурузы». Он прислал агронома, агроном посеял, выделили ему землю, агроном посеял эту кукурузу. Выращивал её. Но выросли только отдельные особи этой кукурузы, и все над этим смеялись. И к концу, чем дальше, тем ближе к концу, Никита Сергеевич позволял себе недозволенные эксперименты по отношению ко всей стране. И назревали действительно вопросы о том, чтобы его освободить. Это ощущалось – его волюнтаризм, его субъективистский подход, как потом было. Как потом было сказано на пленуме, на октябрьском пленуме 1964 года, когда его освобождали и когда дали оценку, связанную с тем, что он в последнее время стал действовать методом волюнтаризма и субъективных решений. Это стало проявляться в его отношении к своим товарищам по партии.