Внезапное назначение ночью: история участия в событиях 1964 года

Возвращаясь к Юрию Владимировичу Андропову. Я увидел, что он в курсе дела только тогда, когда в ходе пленума, уже в ходе пленума ЦК, поздно вечером, я только вернулся от встречи с Цеденбалом, сидели с ним разговаривали, пришёл к себе в кабинет в третьем подъезде ЦК, раздался звонок и меня пригласили к Брежневу. Я пришёл, там были Брежнев, Андропов, Суслов, Демичев и Ильичёв. И Брежнев, обращаясь ко мне, он знал меня до этого задолго ещё по Молдавии, говорит: «Коль, вот такое мнение есть, чтобы тебе сейчас поехать в госкомитет по радиовещанию и телевидению и сесть там председателем». И когда я посмотрел на Андропова, а на кого я ещё должен был прежде всего смотреть, конечно, на своего начальника, на человека, к которому я с глубочайшим уважением отношусь, думаю, знает он или не знает, посмотрел, я понял, что для него это была неожиданность, он этого не знал. Значит, вычислил я тогда: могли знать Брежнев, Суслов и Демичев, а Ильичёв, я думаю, тоже не знал, потому что он был фактически уже вне игры, как секретарь ЦК. И пройдёт несколько дней, его освободят от поста секретаря Центрального комитета партии, а тогда он ещё был секретарём ЦК. Я говорю: «Леонид Ильич, – спасибо за предложение, но меня устраивает работа в Центральном комитете партии, вот вместе с Юрием Владимировичем». – «Коль, это нужно. Идёт пленум, Хрущёв будет освобождён. Нужно сесть на радиокомитеты, чтоб там не было никаких глупостей. На «Правду», – продолжает, – сейчас поедет Степаков Владимир Ильич с теми же задачами, заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС. А на «Известия» – Лев Николаевич Толкунов, замзав отделом, тоже у Андропова». Я говорю: «Хорошо». – «Ты знаешь, посмотрим, потом мы тебя вернём, наверное, снова в ЦК». Я говорю: «Спасибо, я буду рад». – «Кто повезёт его?» А время было где-то около часа ночи. – «В смысле, – говорит, – вот Леонид Фёдорович Ильичёв, его там знают, он там его представит, соберёт сейчас коллегию, комитеты и представит». Брежнев говорит: «А решение о назначении завтра утром фельдъегерь вам привезёт». Я говорю: «Хорошо». Демичев говорит: «Какие мы поручения дадим насчёт Хрущёва, оставлять его в эфире или не оставлять?» Суслов спрашивает: «А как вы сами думаете?» Демичев смотрит на Суслова и говорит: «Да, наверное, надо его убрать из эфира». Я говорю: «Совсем-то убирать, может быть, не очень красиво будет сразу-то. Может быть, дайте на моё усмотрение, там посмотрим». «Ну, пускай, – Брежнев, – пускай там Месяцев, поменьше в эфире, но на его усмотрение». «До свидания». – «До свидания». Выходим с Ильичёвым, вызвал машину свою, сели, говорит шофёру: «В радиокомитет». Он говорит: «А где радиокомитет находится?» Ильичёв говорит: «А ты что, не знаешь, где радиокомитет находится?» Он говорит: «Да не знаю». «По-моему, – Ильичёв говорит, – по-моему, где-то на Пятницкой. Поехали поищем». Я понял так, что Ильичёв не бывал в радиокомитете, хотя он занимался пропагандой. Приехали на Пятницкую, уже Москва спит, темно, смотрим – один дом полыхает всеми огнями. Ну, думаем, это и есть радиокомитет. Подъехали – действительно, он и есть. Прошли, милиционер пропустил, удостоверения у нас ЦКовские. Поднялись. Спросили, где кабинет председателя. Поднялись, зашли в приёмную, там дежурил член комитета Кузаков, приёмный сын, внебрачный сын Сталина, Константин Степанович, как я потом узнал. Ильичёв сказал: «Пожалуйста, обзвоните всех членов комитета, вот, мне нужно с ними поговорить». Пошли в кабинет председателя, а Кузаков начал обзванивать. Где-то часам к трём, наверное, ночи члены комитета съехались – замы председателей и члены комитета. Ильичёв говорит: «Вот я вам привёз нового председателя». Представил меня, рассказал немножко обо мне. И сказал: «Что это вызвано тем, что, очевидно, Хрущёв будет освобождён с поста первого секретаря Центрального комитета партии». Попрощался и уехал. Я сказал товарищам, оставшимся членам комитета: «Наверное, у кого-то из вас есть свои точки зрения, свои позиции на нынешнюю политику, осуществляемую под руководством Хрущёва. Если кто-то внутренне не согласен с его освобождением, скажите, – я говорю, – я думаю, что работу мы надлежащую найдём с помощью Центрального комитета партии. Ну, чтобы совесть не мучила и чтобы всё было чисто и честно, давайте так поступим». Никто не возразил, не высказал своей точки зрения. Все согласились. Среди членов комитета были товарищи, которые меня знали. Знал меня хорошо Алексей Архипович Рапохин, бывший секретарь Центрального комитета ВЛКСМ, под руководством которого я работал в комсомоле и сменил его на посту секретаря ЦК. Он вёл всесоюзное вещание, то есть главный участок работы, который должен был по существу создать определённую атмосферу в эфире на страну. Были там два главных редактора, которые меня знали. А некоторые были просто наслышаны. Я говорю: «Давайте разойдёмся, надо поспать, отдохнуть, – я прошу остаться Рапохина, отвечающего за всесоюзное радио, Мамедова, первого зама, отвечающего за вещание на зарубежные страны, и Чернышёва, отвечающего за телевидение, за работу центрального телевидения, и начальника технического управления, – чтоб пока будет время, мне показали здесь самое главное, что, чего и как с точки зрения техники, в чём я совершенно не сведущий, естественно». Пожелал спокойной ночи товарищам, они разъехались. Рапохина я попросил пригласить выпускающих в эфир, с «Маяка» и с того, что идёт сейчас в эфир, и посмотреть, насколько проходит Хрущёв по материалам конца вещательного дня, суток 14 октября 1964 года. Пока они там подбирали все материалы, я пошёл с начальником технического управления. Она мне показала, где расположены вещательные студии радио – на Союз, на зарубежные страны. Показала, где ведётся радиоперехват. Я спросил: «Что слышно по радиоперехвату?» Европа молчала по этому поводу. Америка тоже. То есть пока никаких сообщений о пертурбациях у нас в стране в связи с Хрущёвым в эфире не было. А раз не было, значит, и соответствующие организации на внутреннее вещание учитывать нечего было из-за вещания. Вот вернулся, посмотрел вещательные папки вместе с Алексеем Архиповичем Рапохиным и с выпускающим – там Хрущёва почти не было. Рапохина я отпустил, а сам остался в Комитете. Пригласил дежурного Кузакова Константина Степановича, сели мы с ним, попросили, чтобы принесли из буфета чай. И сидели. Он мне рассказывал о Комитете. Пили чай, так до утра. Потом я сходил, побрился, парикмахерша пришла внизу. Я остался на сутки, домой не ехал, позвонил домой. Сказал, что я уже в Комитете, не волнуйся, я останусь ещё. Мне было интересно, какая будет реакция. Вывеску Харламова сняли утром и приделали мою. После того как я получил решение Политбюро и выписку из постановления Бюро Совета министров об утверждении меня председателем Государственного комитета по радиовещанию и телевидению, я просидел ещё сутки, не спав. А потом вижу, что всё идёт нормально. И собрал на, по-моему, на шестом этаже всех, кто желает прийти, на встречу с новым председателем. Так как разговор будет без повестки, любые вопросы, которые посчитают товарищи, могут задавать. Зал был набит полностью. Я вышел. Сел за столик в президиум, пригласил своих замов, секретаря партийной организации, председателя профкома, секретаря комсомольской организации и сказал, что я ваш новый председатель. Хрущёв за крупные субъективистские и волюнтаристские ошибки освобождён от обязанностей первого секретаря и председателя Совета министров, по возрасту и в связи с уходом на пенсию, к тому же. Я говорю: «Не волнуйтесь. Обычно всякий, кто приходит, начинает менять людей, менять кадры, подбирать под себя – этого не будет. Все работают спокойно. Никого я менять не буду. Буду менять только в одном случае: если человек работает плохо. И тогда, когда другие товарищи, которые будут со мной вместе бок о бок работать, тоже скажут, что он, да, действительно работает плохо, его надо менять. Какие вопросы будут?» – «Расскажите о себе». Я говорю: «Я коротко расскажу о себе, а самое главное, чтобы вы сами узнали, кто я такой, в работе». И на этом разошлись. Я поехал домой спать. Как обычно, приносится тасовка, и по тасовке диктор готовится и выступает. Я поручил это Левитану. Он подготовился. Он тщательно к каждому своему выступлению готовился при таких случаях, и пустили всё это в эфир. Была встреча с Брежневым, с Косыгиным и с Подгорным спустя дня четыре. Пригласили, значит, Подгорный, Косыгин и Брежнев. Сидели в кабинете Брежнева. Брежнев на торце своего длинного стола в кабинете. Слева от него через стул сидел Подгорный. Справа от него, тоже через два стула, так, положив левую ногу на рядом стоящий стул, сидел Алексей Николаевич Косыгин. Когда я пришёл, там были уже Лев Толкунов, возглавляющий «Известия», и Степаков, возглавляющий газету «Правда». Как, что, чего – вопросов не было. Как у меня дела? Абсолютно ни одного вопроса. А договорились так. В целях оказания помощи Политбюро для... Да, и был Демичев ещё, как человек, отвечающий за идеологию. Ильичёв уже был освобождён на пленуме. Для оказания помощи в работе Политбюро в выработке основных направлений в политической пропаганде и агитации с учётом меняющейся обстановки в стране и за рубежом создать так называемую пресс-группу, в которую вошли – здесь же было создано и подписано решение – Демичев, секретарь ЦК, кандидат в члены, ставший кандидатом в члены Политбюро ЦК, отвечающий за идеологию по секретариату, а по Политбюро – Суслов. Степаков – «Правда», «Известия» и я – Месяцев. Комитет по радиовещанию и телевидению. Потом туда добавили председателя ТАСС, генерального директора ТАСС, тогда был, по-моему, Лапин, и председателя ОПН. Мы собирались три раза в неделю с четырёх до половины шестого. Прочитывали все шифровки, которые поступали в ЦК от наших послов и иных дипломатических представителей Советского Союза. И шифровки, которые поступали от секретарей обкомов, крайкомов, ЦК Компартий Союзных Республик, наиболее принципиальные в ЦК, и определяли – что, чего и как. Что главное, что второстепенное, на что обратить внимание, что можно пропустить, что можно убрать с газетных полос или из эфира и так дальше, и так дальше. Ну, это такая обычная текущая и рутинная работа.