Эйзенхауэр ему нравился как человек, а как политика он его не уважал

Ну, его спросили о Кеннеди. Ну, наверное, нельзя говорить о Кеннеди, не говоря об Эйзенхауэре. Потому что это два президента, с которыми по-разному общался Хрущёв. Хрущёв с очень большим уважением относился к Эйзенхауэру, как к генералу и как к человеку. Он всё время вспоминал, что Эйзенхауэр отказался брать Берлин, когда мог взять Берлин. Он не стал брать пленных американцев, которых разбили мы от Монтгомери. Взял известные наши истории. Ему очень импонировал Эйзенхауэр, как человек, так же, как Хрущёв, прошедший войну. Они обе войны очень боялись, понимаете. Они боялись их значительно больше, чем нынешние политики даже. Потому что мы сегодня её боимся абстрактно. Они её боялись конкретно. Хрущёв, например, за всю свою жизнь не прочитал ни одной книги о войне, не посмотрел ни одного фильма. Он говорит: «Я не могу их смотреть. Во-первых, у меня всё это подымается, это всё неправда, это всё было более кроваво, более страшно. И я потом ночами всё это вспоминаю и ещё начинаю спорить с этими авторами, которые изображают это сплошными криками “ура за Сталина” или не за Сталина». Да это даже не касалось изображения Сталина вообще. И точно так же, вот когда они поговорили, относился к этому Эйзенхауэр, который говорил: «Я её просто боюсь, я тоже прошёл эти войны. Я их видел, что это такое». И тот и другой понимали, что значит ядерное оружие, что это не кружочек поражающий, а они видели все эти разрушенные дома. И вот они нашли общий язык в разговоре о военных. Когда Эйзенхауэр первый поднял в Кэмп-Дэвиде вопрос: «Господин Хрущёв, как вы общаетесь с военными?». Он говорит: «Да я вам расскажу. Вот к нам приходят и требуют у меня деньги, потому что, говорят, иначе советские сделают эту систему вооружения, и мы окажемся позади. И мне приходится давать эти деньги». Ну, Хрущёв сказал: «Я поступаю точно так же. Мне говорят, что если вы не дадите деньги, нас обойдут американцы». Именно это называется гонкой вооружения. И Эйзенхауэр ему тогда сказал: «Нам бы надо как-нибудь договориться, чтобы не давать им этих денег». Ну, вот Хрущёв с грустью тогда говорил, что договориться нам было очень сложно и не удалось. То есть вот всё это отношение наложилось на последующий разрыв, когда произошли все эти таинственные события с У-2 перед Парижской встречей. Это всё американская историография держит под спудом. Никто не рассказывает, почему вот эти полёты произошли на самом деле. И тогда Хрущёв вспылил против Эйзенхауэра-политика. Как политика он его не уважал. Они первый раз встретились в Женеве. И, говорит, Хрущёв рассказывал, что я был поражён. Потому что рядом, говорит, я сидел так, рядом со мной сидел Даллес, следующим сидел Эйзенхауэр. И вот Даллес писал записки. Когда приходила очередь выступать американской делегации, президент брал эту записку и читал по бумажке. Ну, Хрущёв в его стремлении иметь собственную внешнюю политику, это был… Вы можете представить Хрущёва, который читает записки, не глядя, которые ему подсовывает Громыко? Я не могу например или кто-то. Он может посоветоваться. Поэтому он его перестал уважать, и вот в этом смысле и кризис наступил в 1960 году, когда прилетел У-2. И Хрущёв попытался дать возможность Эйзенхауэру спасти лицо, сказать, что он не знал, как у нас говорят в Тбилиси: «Мы не знали, что происходило, кто-то дал приказ». Он даже сказал: это дело Даллеса. Но Эйзенхауэр, как человек чести, взял вину на себя, и их пути разошлись. Хрущёв сказал, что как с политиком с ним он больше дела иметь не будет. Хотя то, что они заложили, сказывается и сейчас. Это народная дипломатия, это контроль и инспекция, против которой, кстати, Хрущёв почти готов был в 1959 году частично согласиться.