Кеннеди делает свою политику сам

С Кеннеди был другой, совершенно другой подход. Он считал, что он политик молодой и, конечно, ещё не всё знает. Но что импонировало Хрущёву, это то, что ещё с Вены он сказал: «Кеннеди делает свою политику сам, он не спрашивает своих этих помощников, он не зовёт их, он не требует справок, он отвечает на все мои вопросы сам. Мы можем беседовать вдвоём». Это для Хрущёва было очень важно, это был первый шаг уважения. У нас пытаются сейчас изобразить иногда, что Хрущёв относился к Кеннеди без уважения, говорил: «Ах, этот мальчик, он его задавит». Возможно, Хрущёв где-то и упоминал слово «мальчик», так сказать, как я, наверное, могу употребить по отношению к вам. Так сказать, это разница в возрасте. Или мог где-то резко сказать, но как к политику он к нему относился с первых шагов весьма уважительно. И, конечно, кубинский, карибский кризис – это был апогеем в их отношениях. То есть, карибский кризис – это очень сложный процесс, это не просто решение Кеннеди или решение Хрущёва. Это демонстрация, вот апогей вот этого противостояния двух держав, ядерного противостояния. Ведь на самом деле там ничего такого и не произошло, если говорить нашим языком. Ну, американцы держали свои ракеты в Турции. Ну, Хрущёв сказал: а мы поставим ракеты на Кубе. Вроде, с такой точки зрения – ничего. Другое дело, что там не была учтено взаимное, разница в стиле мышления. Я немножко отвлекусь, а потом закончу про Кеннеди. В чём разница мышления. Это очень важно. Мы в Европе всегда воевали друг с другом, и, так сказать, турецкие армии на наших границах, или немецкие на других, или литовские, или какие-то польские, французские – мы к ним привыкли. Жизнь такая: мы на них, они на нас. И поэтому ракеты в Турции, американские базы – это плохо, это нужно отвечать, но это не трагедия. Не трагедия народа. Это источник беспокойства правительства. А американцы никогда не имели на своих границах ни одного сильного противника. Я даже не беру доктрину Монро. Просто народ никогда не ощущал, что у него рядом может быть какой-то враг, который так же силён, как он. И этого мы не понимали, не понимал Хрущёв, когда он поставил ракеты. И не Кеннеди вызвал кризис, а на кризис его толкало общественное мнение, которое было готово пойти на самоубийство. Они требовали атаки этих ракет и их уничтожения. Если мы возьмём стенограмму заседания в Белом доме, то Кеннеди спрашивал Лемея, командующего авиацией: «Мы способны уничтожить все советские ракеты?» Лемей сказал: «Нет, какое-то количество останется, они смогут их запустить». И это было известно. И американский народ был готов заплатить миллионами своих жизней гипотетически за уничтожение ракет на соседней, которые никто не собирался запускать из-за границы. То есть это психологически другой тип мышления. И Кеннеди же не зря тогда прислал своего брата с посланием к Хрущёву со словами: «Помогите нам, ситуация выходит из-под контроля». Он примерно говорил так: «Мы понимаем, что мы не можем атаковать вас, что это губительно, но мы, может быть, будем вынуждены это сделать». Это не только требовал генерал. Это Макнамара этого не требовал. Это требовало общественное мнение. И вот когда это столкновение появилось, когда обе стороны поняли, что недооценка восприятия противника или как сказать, противостоящей стороны может, независимо от желания двух руководителей, привести к этому столкновению, они нашли какое-то решение. Ну, кто уступил, как уступил – мы сегодня не занимаемся кубинским кризисом больше или меньше, кто оказался умнее в данном случае. Но Хрущёв проникся очень глубоким уважением к Кеннеди именно в связи с тем, что он смог принять эти решения, несмотря на давление на него извне, на давление общественного мнения, которое требовало с первого дня применить военную силу, поставить Хрущёва перед положением, что он что-то должен решать, и что он нашёл ответ на эти вопросы. И он считал его одним из самых выдающихся после этого американских политиков и очень с большим сожалением воспринял известие о его гибели.