Само решение, оно было, конечно, не личностное, оно было чисто политическое, потому что Хрущёв и тогда говорил, что перед ними был выбор: либо нужно продолжить эту же политику, то есть продолжить аресты, оставить людей в лагерях, так сказать, или начинать строить какую-то другую жизнь. Он считал, что продолжать эту политику гибельно. Гибельно для страны и гибельно для руководства, то есть он говорил, что мы, «такая политика не может продолжаться и если мы сейчас не скажем это именно в ХХ съезде и отложим, то через год нас люди спросят: “А где же вы были?” Если мы их не будем сажать дальше: “Где же вы были?” Тогда руководству уже придётся отвечать». Причём он сказал очень однозначно, это сейчас спрашивают, есть ответственность, нет ответственности, такие очень спекулятивные левые и правые разговоры. Хрущёв тогда сказал, что «мы все несём ответственность за то, что было как члены этого руководства в разной степени, больше, меньше». И когда Ворошилов в истерике кричал: «С нас спросят», он сказал: «Да, с нас спросят, и каждый из нас должен быть готов ответить. Я говорит: «Готов ответить перед партией и ответить за то, что я делаю, ответить на все эти вопросы, но по-другому мы поступить не можем». Как он говорил, что подписи под приговорами стояли всех членов Политбюро, потому что Сталин пускал по кругу эти бумаги и каждого заставлял расписываться. И я думаю, что если мы скажем, что из кого-то из тех, кто погиб и тех, кто остался жив, так сказать, что на их руках нет крови, это будет неправда и человеческая, и историческая. Ведь можно покаяться, сказать, а говорить, что «я не участвовал», это смешно, глупо, это ведёт только к углублению всего этого вопроса. Другое дело, что там были разные люди, там были люди, которые усиливали, получив указания, как Каганович или как Молотов, бежали, так сказать, если Сталин требовал одну голову, они ему приносили тысячи, и были люди, которые старались как-то смягчить, отвести удар там, где это возможно. Хрущёва, Микояна я отношу к этим людям, наверное, были и другие.