Теперь мы переехали в рабочий посёлок. Это я – 2 года: 9-й, 10-й класс. И сейчас мой родительский дом там. Стала ли она более осязаемой? Вы знаете, дополнительно появился, пожалуй, только один канал – клуб, где люди ходили смотреть кино, даже на собрания. Это интересно было. Вот, собственно, и всё. Была ли по-настоящему советская власть? Нет. Председатель сельсовета был, то есть этого поселкового совета. Помню ли я его? Нет. Понимаете? У нас не было никакого милиционера в посёлке. Сейчас их, по-моему, семь человек. Посёлок примерно такой же. Я всё время хочу сказать об одной вещи: вот эта связь народ – власть была очень иллюзорной, хрупкой, незаметной для массы людей. Никто этой власти не нуждался, и никто о ней ничего не думал. Выборы первые где-то там в 1937-м, 1936-м, 1937-м, что ли, у нас. Какие-то выборы. Интересно. Ну, поразвлекаться, всё-таки не только престольные праздники, но и надо где-то ещё. Праздник там, выпить. Понимаете, такая оторванность людей фактическая от власти как таковой, да и интереса-то к ней было очень мало. Очень мало. И так вот, вы знаете, да простит меня Господь, происходит и до сих пор. Хоть я, когда выезжаю, и в этом трагедия наша, может быть. Когда я попадаю в деревню, где я был, и в окружающие или не обязательно – в другие места, начинаешь говорить там… Я как-то в интервью уже об этом рассказывал: о высоких материях – свобода, демократия. Слушают внимательно, очень внимательно, вежливо очень, но потом говорят: «Вы знаете, вот у нас просьбишка». Опять же униженная просьба, как и при Успенском, при Гоголе: «Вот столб упал электрический, оборвались провода, вот год просим в сельсовете, ходим, пишем. Как бы поправить?» Без света. «Вот дорога в одном месте сломалась. В больницу надо везти роженицу – не проедешь никак. Вот там вот…». Вот что людей волнует. Это мы с вами здесь кипим, занимаемся словоблудием, обвинениями, схватками, такими, что думаешь – сейчас вот путчи организуем. А человек, как я его помню, вот тех людей – как они были униженными, так и остались.