Мои мысли о Сталине

Очень бы не хотелось упрощать всё это. Но всё-таки я хотел бы начать с такого, ну что ли, замечания предварительного. По-моему, у нас ещё нет достаточных фактов для того, чтобы в каком-то корректном разрезе рассмотреть эту личность. Пока что это поверхностное, в общем, хотя и ясно. Что человек, так сказать, лишённый нравственных каких-то принципов – это понятно. Доказывать тут, пожалуй, не стоит – миллионы жертв. Говорят, был не очень умён. Надо изучать, фактов мало, и они только выплывают. К сожалению, многое утеряно. К сожалению, надо было ещё где-то после 1956 года всех оставшихся в живых записывать, пусть они говорят, что хотят. Предлагалось это дело, в частности я предлагал, записку писал, но было отклонено. Почему – не знаю. До сих пор это тоже загадка. Это было при Хрущёве. А натолкнуло на это меня изучение дела по расстрелу семьи Романовых, когда мне там поручили, оставшихся в живых, я вместе с радиотелевидением записывал, кто ещё остался в живых, как оно всё происходило. И такие документы есть, и записи эти в спецхране есть. Не знаю, когда историки до них докопаются. Я вот сейчас читаю всю эту историю и немножко улыбаюсь: там так и не так. Многое так, как оно и было, многое – не так. Так вот, тогда как раз запись на плёнку этих оставшихся в живых расстрельщиков – сейчас их никого уже, по-моему, нет – и тогда-то они страшно испуганные приходили, они думали, что их будут там... что-то с ними делать, но всё-таки рассказывали. И вот это навело меня на мысль, что надо записать всех, кто Сталина знал, и пусть они... Ладно, пообещать им, что это 50 лет никто касаться не будет, и запечатать, действительно выполнить, вынести решение суда или там, я не знаю, запечатать на 50 лет. Я тогда записку написал, потому что жили же и Хрущёв тот же, и Молотов, и Каганович, и, в общем-то, Булганин, и все. Но не принял Хрущёв этого предложения. Ну, может быть, и не докладывал никто – я не знаю судьбу этого дела. Фактов о жизни Сталина мало, но очень много противоречивых. Очень много противоречивых фактов о его, с одной стороны, каком-то домашнем гостеприимстве. Вот вы, скажем, если спросите Олега Трояновского, тогда ещё молодого дипломата, как он случайно попал к нему – какое-то письмо повёз, и тот его оставил, видимо, из-за отца. Отец его приютил там, в Австрии или где-то, на несколько дней. Он всё понимает, то, что происходило, но относительно себя рассказывает, как это всё было. Несколько встреч – одно. Даже ведь в воспоминаниях наших военных очень много противоречий, противоречивых взглядов. Я имел причастие к воспоминаниям Жукова. Значит, как это всё начиналось – даже, в общем-то, очень прямой человек, надо сказать, отдать ему должное, Жуков, и тот ведь поэтапно, так сказать, как бы поправлял свои позиции. Особенно меня вот эти разговоры с Микояном, я вам скажу, наводили на разные мысли, я и тогда даже терялся. Он к нему относился... то есть, я не могу сказать, что он относился положительно или отрицательно – это упрощение, – но он начинал понимать это стремление, как бы я сказал, соединить блуд с молитвой в нашем во всём общественном устройстве. Значит, и вопрос только шёл, где больше было блуда, а где коммунистическая молитва. Он уже, в общем-то, не в молодом возрасте, но начал метаться, переживать. И, в общем-то, остался всё-таки на стороне Хрущёва, поддерживал его, где-то какое-то просветление. А из независимых высказываний и характеристик с западной стороны, причём людей уважаемых, крупнейших писателей... Ну и с другой стороны, опять же, факты. Слова и факты. Не кажется вам, что много написано о Сталине слов в отрыве от фактов? В отрыве от того грязного, преступного дела, которое он творил, и вдруг – словесное, положительное, восхвалительное, комплиментарное. Я говорю не о газетных, а о людях серьёзных. Серьёзных. Вот меня занимает вопрос такой: почему Горький нашёл в себе мужество говорить о Ленине в своих письмах сразу после революции? Я знаю яростные уничтожительные слова о большевизме, о политике. Сейчас их читаешь – как сегодня читаешь. Он сумел увидеть, сумел угадать – Горький. Многое. Если внимательно перечитать, я вот недавно, в июле, всё перечитал у Горького. Я поражался проницательности того. Ну, не всего. Но почему? Он что, струсил, испугался, поверил в идею? Кто знает? И никто ещё на это не ответил.