Как я стал киномехаником Сталина

В тридцать пятом году я пришёл, работал здесь в комитете. Ну, не буду много разговаривать… Пришёл работать в комитет, меня пригласили. Поработал два месяца. Ну, приглашают меня в особый отдел зайти. Особый отдел — он же в каждом есть. Захожу и говорю… Он мне: «Вот, всё, заполни анкетку». Ну, я заполнил. Потом, через месяц, мне говорят: — Александр Сергеевич, вас вызывают в дом 2 на Лубянку. — На Лубянку? Зачем, — говорю, — на Лубянку? Что мне там делать? Говорю: — Не, на Лубянку я не поеду. Он говорит: «Ну, если ты не поедешь — тебя привезут. Деваться некуда, надо идти». Ну, я пришёл, пропуск был выписан. Прихожу, не помню, какой этаж. Прохожу в кабинет. Говорю: — Здравствуйте. — Здравствуйте. — Я — Ганьшин Александр Сергеевич. — Ну что ж, сейчас начальник вас примет, комиссар примет. Две ромбы — Румянцев был такой. Потом он позвонил, приходит. — Ну здравствуйте. — Здравствуйте. — Как вы работаете? Сколько зарплату получаете? Я не помню точно, ну, кажется, тысячу. Я говорю: — 1100 получаю здесь, в комитете. И халтура, — говорю, — там 500 рублей. Он говорит: — Халтура? Как это «халтура»? Значит, плохо работаете? — Да нет, халтура — это у нас выражение такое, утрированное. Халтура — это приработок, не основная работа. Он спрашивает: — И сколько же вы всего получаете? — Ну, 1300 примерно. — А сколько бы вы хотели получать? — Чем больше, тем лучше. — Ну а всё же? — Не знаю, не могу вам сказать. Он смотрит на меня и говорит: «Вижу, вы честный человек. Вы могли бы сказать, что зарабатываете и 1600, и 1700 — мы бы вам дали. Нам нужен человек, а не деньги — нас деньги не лимитируют. Ну хорошо, 1500 рублей вам будем платить. Вы согласны?» Я говорю: «Конечно». — Ну всё. Мы с ним поехали в Кремль. Приехали туда. Там два человека, которые у нас раньше были киномеханики, работали у нас же. Они говорят: — Ты что это приехал-то? Я говорю: — Как что, работать. Вам, наверное, помогать. — А нам хватает людей. Я говорю: — Ну, я не знаю… Мне сказали, чтобы они показали мне установку. Они показали, как включать, всё это дело. Я посмотрел. Сел в зал — этот начальник, Румянцев, со своими товарищами, с двумя приехали, посмотрели, что всё хорошо. Потом мы спустились вниз. Говорят: — Ну что ж, вы садитесь в машину, езжайте домой. — Как домой? — А завтра получите расчёт. На вас, — говорят, — товарищ Сталин жаловался. Вы плохо демонстрируете. Не устраивает нас. Всё. Ну, я остался, а их-то вывезли за ворота. С тридцать пятого года — по самую смерть Сталина… Я же был аттестованный, как военный. В пятьдесят третьем году дослуживал ещё два года там, как сотрудник в управлении охраны. Звание, да, капитан. Я ушёл в чине капитана. Это уже после Сталина. Мой пост был на стенке, за зубцами, там охрана, ходить — на всякий случай. Она длинная, стенка-то. Это уже после смерти Сталина, при Хрущёве — не хватало людей. Вот я там и был.