Перебежчик

С дезертирством я не сталкивался. То есть в той части, где я служил — и в сорок втором, и позже — таких случаев не было. Но вот с переходом, с попыткой перехода на сторону немцев, я столкнулся уже на второй день после первого боя. Мне позвонил комиссар, причём это был боец из моего взвода. Я его как-то в наступлении не видел — где-то он спрятался. Ну, вы знаете, трудно — всё-таки 52 человека наступало. А потом утром мне позвонил комиссар, я уже тогда принял роту, и он говорит: — Твой боец такой-то? Я говорю: — Да. — Ну, приходи к штабу батальона. Я спрашиваю: — А в чём дело? Он говорит: «Его поймали артиллеристы, он хотел перейти к немцам». И вот на моих глазах его расстреливали. Причём пришлось стрелять его лёжа. Его только поднимут солдаты — он падает. Поднимут — он опять падает. Так его лёжа и застрелили. Ночью он пытался перейти к немцам. Причём по-наивному. Его задержали артиллеристы: «Куда идёшь?» Он говорит: «К немцам». Да, всё было коротко. Зачитали приговор — и тут же. Ничего он не мог говорить. Он был совершенно невменяемый. А вот в армии, вы знаете, начали арестовывать уже, в общем-то, в сорок четвёртом году, когда было ясно, что мы победим. А до этого, кроме трибуналов, расстрелов дезертиров, самострелов и прочего, мне кажется, КГБ как-то притихло на какой-то момент. То есть этого почти не было. Как-то мы не особенно боялись стукачей — даже в армии. Был какой-то момент такой — до сорок третьего года, во всяком случае.