Как я не стал актёром. Михаил Кедров и Олег Ефремов

Вот я помню, Художественным театром руководил Михаил Николаевич Кедров. Он у нас был не непосредственным руководителем, а как бы куратором нашего курса. У нас училась его дочь Анюта, очень хорошая, прелестная девочка, умная, но так и не стала особенной артисткой, потому что папа не хотел, чтобы она снималась в кино. Она была такая курносая, ей кино очень подошло бы. Михаил Николаевич, когда я с ним разговаривал… А он со мной часто разговаривал, видимо, Анюта дома рассказывала всякие про меня истории, и он со мной так разговаривал. И как-то он сидел, а я думал: «Вот странная профессия: сидит в хорошем костюме в театре, а потом надо идти за кулисы, всё это снять, надеть, нагримироваться, играть Манилова...» Действительно, что-то в этом есть дикое. Я не должен был так думать, потому что сам тоже к этому себя готовил. Да я думаю, что, может, мне этим и надо было заниматься. Может, это и было правильно, потому что Ефремов тоже считал, что я очень смешной и буду комическим артистом. А мне не очень хотелось быть комическим на тот момент. А теперь с годами думаю, что Ефремов был прав. Он ко мне очень хорошо относился. Он говорил: «Шура, вынь из себя это смешное, ты же смешной». Помню, как-то он спросил: «Почему ты не хочешь?» Я ответил: «Потому что я люблю девочку с 3-го курса». Он спросил: «Какая девочка?» Я сказал: «Таня Андриканис». - «Хорошая девочка. И что?» Я сказал: «Она любит Урбанского, только за него вышла замуж». - «Ну тоже нашла, за кого. Работай, Шура, будут все эти девушки, будешь смешной». Я не хотел быть смешным. А теперь думаю, что он был прав, потому что, действительно, это интересней. Ефремов для меня тогда был всем, вот на этот момент. Меня в школе очень не любили учителя за глупости и всё. и вдруг появился первый человек, который мной заинтересовался. Я ему понравился на экзамене. Но там я всем тогда понравился. Я не оправдал этих надежд, но тогда я понравился всем. Я читал басню Михалкова, и круг замкнулся. Басня называлась «Лев и ярлык», она была напечатана в «Правде», я вырезал её и разучил. Я её так смешно читал, что понравился всем, и Ефремову, в частности. Но тогда Ефремов не был большим начальником, ещё никакого «Современника» не было, только Студия молодых артистов. Даже когда у меня после второго тура спросили, сколько мне лет, а мне было 17, я подумал: «Наверно, меня берут к ним, а не в эту». Мне казалось, что это самодеятельность. А потом Ефремов был одним из руководителей нашего курса. Он ещё не был профессором. Ему было лет 30. Он руководил одной группой, там разделили. Был Александр Михайлович Карев, который был очень хорошим педагогом, я теперь понимаю. Но он меня не любил, и я понимаю, что он мне желал добра, а я расстраивался. Он говорил: «Что вы всё выдумываете?» А Ефремов отвечал: «Ну, он драматург». - «Вот пусть идёт в Литературный институт». Я думал: «Какой из меня, я ничего не пишу, какой Литературный институт? Куда это я пойду?» Поэтому я любил Ефремова больше, он со мной нянчился и думал, что я кем-то стану. У Ефремова тогда уже не было времени, если честно. На занятия ему времени не хватало. Там бывало всякое. Помню, был такой Володя Анисько, он потом стал народным артистом. Володя ко мне тоже хорошо относился. Я помню, была годовщина его смерти, и я пришёл выступить. Его вдова просила, что Володя был бы очень рад. Я пришёл, и кто-то подошёл заполнять анкету, спрашивает: «Какое у вас звание?» Я пошутил, сказал: «Генерал-майор». Потом понял, что речь шла о театральном звании. Ну, генерал-майор. С этим Володей мы однажды ждали Ефремова с 9-ти до 12-ти, потому что в 12 всё заканчивается. Пришёл Ефремов и сказал: «Надо пойти попрощаться с Ольгой Леонардовной», умерла Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. И мы тоже пошли. Он ко мне и дальше хорошо относился. Потому что я помню, как, ну, уже всё, я был шеф-редактор такого журнала «Обозреватель», который богатые люди выпускали, и собирались в Ильинском в голодное время, 90-е годы, банкеты. Как-то пришёл Ефремов, изрядно выпив. Я думал: «Как он будет? Там а-ля фуршет». Я достал кресло, и мы с ним сидели долго. Я сам пьющий человек, понимаю, что это мучительное опьянение, когда хочешь что-то сказать, но не можешь. Но я внимательно слушал. Я думал: «Как он поедет?» Я, как начальник, думал: «Надо, чтобы ему дали машину». Машин много было. Потом подошла Таня Бронзова, актриса из труппы Художественного театра, я понял, что всё нормально. И Ефремов меня представил: «Это мой ученик Шура». А Шурой меня потом никто не называл, только Ефремов. Она спросила: «Он артист?» Ефремов ответил: «Он артист, но ещё очень и очень глубокий филолог». Я подумал: «Кто филолог?» Это он придумал. Так что это тоже был интересный период в жизни.