О личном смятении тоном гражданина

Бродский написал послесловие к одной моей книге, где очень точно указал, что я говорю о личном смятении тоном гражданина, а о социальном — часто интимно, по-личному. Это очень верное наблюдение, лучше всего выразить словами самого Бродского, ведь так точно, как он сказал, мне не передать. Он написал это в 1984 году: «Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина». Это исчерпывающая характеристика. Он получил мой талмуд, прочитал его — может, по диагонали, а может, во что-то углубился более серьёзно. Даже наверняка углубился, потому что позже, когда я был в Париже, ко мне приезжали его студентки, которым он задавал писать курсовые работы о моей поэзии. Так что его отношение к моей поэзии сохранялось. И это действительно точное описание. Я никогда не отделял свою поэзию от личностного существования. Поэтому мне было невозможно говорить неискренне из карьерных или идеологических соображений, как бывает у других, когда слова отскакивают, словно дань, не затрагивая их сущности. У меня этого не было. Я знал, что если хоть раз скажу что-то не соответствующее моему мирочувствованию, Господь больше не пошлёт мне вдохновения. Может, это звучит высокопарно, но именно так я и думал. Поэтому вся моя поэзия — это, по сути, доказательство моей экзистенциальной правоты. Недавно я выпустил свой трёхтомник. Почему трёхтомник? Логично, эти стихи невозможно объединить под одной обложкой. Первый том включает всё, что написано до эмиграции, включая самые последние дни перед отъездом. Второй том — стихи, написанные в Европе, вплоть до самого возвращения в Россию. Третий том охватывает период уже здесь, в России. Второй том, это как раз Европа и все мои размышления. Конечно, занимаясь русской историей катастрофы, я также думал и о французской революции. Многие стихи связаны с этим. Здесь, в России, писать о французской революции мне было невозможно из-за отсутствия фактуры, материала. А там, когда я приехал, всё сразу пришло. Мы здесь только думали, а там мне всё увиделось, как в строчке: «Лишь в ночи, в чьи расщелины узкие, над снегами запаяна сталь. Тёплой водкой мальчики русские поминают мадам де Ламбаль».