Дмитрий Владимирович Сарабьянов – мой преподаватель в МГУ

Сейчас, когда искусствоведческая кафедра МГУ переживает не лучшие времена, как и искусствоведение, и искусство, и культура в целом, искусствоведческое отделение – это лишь маленькая крупица происходящих процессов. В ту пору кафедра была в расцвете, и были живы асы искусствоведения – Лазарев, Фёдоров-Давыдов. Маститые старики в красиво сшитых тройках, но была и послевоенная поросль, в основном фронтовики. Среди них был Дмитрий Сарабьянов, занимавшийся 19-м столетием, поскольку авангард тогда был под запретом. Но своим студентам он показывал больше, чем видели обычные советские люди, водил нас в запасники Третьяковки и Русского музея. Это было невероятно – откроешь маленькую дверцу в зале с Лактионовым и Налбандяном, а там Малевич, Кандинский, Филонов. Как будто в волшебное царство попадаешь. В отличие от стариков-профессоров, Сарабьянов был демократичным человеком, общался с нами на равных, ему доставляло радость видеть свободолюбивую молодёжь вокруг. Помню лето 65-го года, когда мы поехали на летнюю практику во Владимир с ним. Спали на матах в спортзале, и он тоже. В городе был только один ресторан при гостинице, где мы ужинали. Вот сидим мы, студенты-щенки, а за соседним столиком – Быков, Тарковский, Марианна Вертинская. В это время они снимали «Андрея Рублёва», и Успенский собор стоял в лесах. Недавно я нашёл этот ресторан, интерьер почти не изменился с тех пор. Сарабьянов сыграл в моей жизни светлую роль. Он сам рос, менялся, от фронтовика, который мог бы сделать советскую карьеру, до исследователя русского модерна и авангарда. Его супруга, Елена Мурина, тоже была искусствоведом, и её монография о Сезанне, написанная после его кончины, стала шедевром. К сожалению, она ушла из жизни спустя несколько лет после него. Можно сказать, что я был знаком почти со всеми, с кем хотел бы, чьё творчество уважал и чью личность ценил. Сарабьянов, конечно, в первом ряду. Я стал показывать ему свои стихи уже после возвращения из эмиграции. К тому времени, будучи в интеллектуальном кругу московского общества, он уже знал мои стихи, получая западные журналы – «Вестник христианского движения», «Континент», «Грани». Там я широко печатался. Когда мы встретились после эмиграции, он сказал: «Слушай, я даже не подозревал, что ты такой поэт, что ж ты мне раньше не показывал?» Я ответил: «Нечего было, Дмитрий, вам тогда показывать».