«Сорок первый»

Но когда вышел «Сорок первый», дело для меня обстояло довольно плохо. Колтунов, который боялся, что я у него заберу постановочные, прямо мне сказал: «Гриша, мы с вами писали сценарий, но я вас не сделаю соавтором. Договор подписан на меня. Вы должны понять: если вы откажетесь от таких-то и таких-то эпизодов…» — а я категорически против них выступал — «…то я вам не дам часть постановочных. Я вам половину не дам. И даже трети не дам. Четверть дам. Но тогда — я человек принципиальный». Я сказал: «Вы принципиальный — я тоже принципиальный. Я ваши эпизоды снимать не буду». Потом у меня были сложные взаимоотношения с Урусевским. Он считал, что я снимаю не тот фильм, который нужен нашему народу. А он знал, что нужно нашему народу. А мой фильм, по его мнению, был каким-то не таким. Когда мы приехали в Москву и я подложил уже фильм, Колтунов его посмотрел и написал Пырьеву официальную записку: «Уважаемый Иван Александрович, считаю своим долгом сообщить вам, что я только что просмотрел материал, снятый молодым режиссёром по моему сценарию „Сорок первый“. Должен официально заявить, что под этой грязной белогвардейской стряпнёй я не поставлю своего честного имени». Если при Хрущёве уже можно было бороться с людьми, которые позволяли себе объективно отнестись к герою-белогвардейцу, то вы представляете, что можно было сделать с человеком при Сталине? Я бы не снял и четверти своего фильма — уже бы загремел туда. Но при Хрущёве это стало возможным. И я это сделал. Но Пырьев — человек мужественный, положа руку на сердце. Бесстрашный. Испугался. Вызвал меня и говорит: — Ты снимал не по сценарию? — Да, некоторые эпизоды — не по сценарию. — А кто тебе дал такое право? — Так же лучше. Так интереснее. И, кроме того, это правда — то, что я снял. — Но ты снимал не по сценарию. А тебе его утвердил Художественный совет. И Худсовет не хотел тебя утверждать. Я взял на себя ответственность. А теперь садись на моё место. — Я не хочу. — Садись! Он заставил меня сесть на свой стул. — А вот теперь скажи: вот я — молодой режиссёр, и ты благодаря твоей защите поставил фильм. С кого теперь спросят? С меня. Значит, ты меня не уважаешь. Меня — человека, который тебя взял из Киева, где тебе не давали работы. А теперь ты меня подвёл! — Иван Александрович, посмотрите фильм — и вы убедитесь, что так лучше. — Смотреть не буду! Зачем мне смотреть? Мне этого не нужно. Ты снимал не по сценарию, который тебе утвердили заслуженные люди, проявившие себя в кинематографе. А ты взял и снял по-своему. Я встал с его места, подошёл к двери — но сел у двери и говорю: — Я не уйду отсюда, Иван Александрович, пока вы не посмотрите фильм. — Ну, ты упрямый. — Я знаю человека ещё более упрямого, чем я. — Намекаешь на меня? — Да. — Заслужить нужно, кошечка! Что ты сделал в кинематографе? Ничего ещё. Вот когда заслужишь — тогда можешь быть упрямым. Короче говоря, он отказался смотреть. Вызвал Марианну Вальтеровну Рооз. Она была редактором. Она рассказала ему, что снималось по сценарию, а что не снималось. И сказала, что она это одобрила. Он сказал: — Прекрасно. Я и тебя, и Чухрая отдам под суд. И отдал. Ко мне приходил человек, который официально проводил допрос: «Вот эта сцена снималась по сценарию, эта — не по сценарию, эта — тоже не по сценарию, а эта — по сценарию» и так далее. И был перерасход. И вот тот переход, который вы сделали, — это за счёт того, что снимали не по сценарию. И так далее, и так далее.