Что рассказал Горбачёв о визитёрах

И вот они уехали. И прибегает ко мне один из охраны, Олег Климов. Говорит: «Анатолий Сергеевич, он просит вас прийти. Они сейчас здесь все на улице, вышли из дачи». Ну, я быстро переоделся в более-менее приличные штаны, вышел к ним. Стоят он, Раиса Максимовна, Ира, дочка, зять Толя, ну и внучка бегала тут рядом. Ну, я подошёл, смотрю на него – в каком-то спокойном и даже несколько, ну, нельзя сказать весёлом расположении духа, но, во всяком случае, благодушном расположении духа. «Ну, – говорит, – Анатолий, ты знаешь, что произошло?» Я говорю: «Откуда же мне знать, что произошло? Я могу только вычислять и догадываться, а ничего путно не знаю. Знаю, что приезжали такие-то и такие-то, зачем приезжали, что и как. Приезжали. Мне ничего не было известно о том, что они появятся. А что отключены все телефоны и вся связь – это меня поразило». Я говорю: «А у вас как там?» – «У меня, – говорит, – то же самое». – «Ну так вот, я тебе расскажу, чтобы ты знал». Стал рассказывать. Тут всё время встревала Раиса Максимовна, перебивала и дополняла, как они прошли. Она сидела в кресле где-то в коридоре, в общем, по ходу. Они даже не поклонились ей, только один Бакланов, как она говорит, поздоровался с ней, не подойдя, и прошли сразу к нему туда. «Вот начался, – говорит, – разговор». Они мне начали было рассказывать о том наперебой, но в основном говорил Бакланов, а потом включился Варенников. И он уже всю партию вёл, больше всех говорил, был грубее всех. Стали объяснять мне ситуацию, что ситуация чрезвычайная, катастрофическая, надо принимать самые жёсткие меры, иначе всё погибнет. Включился Болдин – бывший его помощник и заведующий общим отделом, то есть человек, у которого сосредоточивается вся документация, вся кадровая политика, всё, короче говоря. Это по обычным понятиям и помощник, и начальник канцелярии, и что угодно. Он и в ЦК, и при президентских структурах был самым главным. Когда Болдин включился в эту самую дискуссию и стал разъяснять Горбачёву, какое чрезвычайное положение, тот его послал соответствующими непечатными словами: «Ты мне будешь ещё объяснять? Я без тебя не знаю, какое положение?». Ну и вот, тут я возвращаюсь к тому, что я уже сказал, – положение действительно было тяжелейшее, но выходить из него с помощью чрезвычайных мер для Горбачёва было совершенно неприемлемо. Он в этой статье, о которой я выше упоминал, доказывал по пунктам, почему этого нельзя делать, почему нельзя через чрезвычайное положение справляться с этой действительно чрезвычайной ситуацией. Так что он и уже теоретически, и морально, и по самому характеру своему не склонен был к чрезвычайным мерам и к чрезвычайному положению. По самой идеологии, если можно применить это слово, перестройки, которую он вводил и которую он проводил, он не мог принять такого варианта, который ему предложили. И тогда Варенников прямо сказал: «Если вы не подписываете этот указ о введении чрезвычайного положения, тогда либо передавайте полномочия своему вице-президенту Янаеву, либо подавайте в отставку, мы сами разберёмся». Ну, примерно так. Это мне Горбачёв рассказывает, как было. Тут он стал уже заводиться, благодушие исчезло. И он очень жёстко и очень раздражённо стал говорить, что такие-сякие, что приехали вообще требовать у меня. Это же тоже государственное преступление. Это же гибель для всего на свете. Ну хорошо, со мной что-то такое они сделают, но они же сами себя погубили уже или погубят себя, или страну погубят. В таких терминах, значит, он оценил весь этот разговор. Потом, когда он мне изложил всю эту историю разговора, и фактически он их прогнал, разные варианты потом говорят, что он с ними поздоровался. Ну хорошо, может быть, он с ними и поздоровался. В конце концов он ведь им сказал так: «У вас своя точка зрения на то, как надо выходить из положения. У меня своя точка зрения. Я с вами не согласен и никогда не соглашусь. Но давайте, я еду в Москву, собираем Верховный Совет, если нужно – собираем Съезд. Вы излагаете свою точку зрения, я излагаю свою точку зрения. И пусть Съезд, Верховный Совет решает – вводить чрезвычайное положение или как-то иначе выходить из положения. Тем более вот завтра я должен был утром лететь в Москву подписывать союзный договор. Это, так сказать, кардинальный документ в судьбах нашей страны, в судьбах Советского Союза. Давайте так делать». Он это им предложил, это им сказал. Но это не прошло, естественно. То есть он считает, что он их прогнал. Так оно и есть, потому что они не получили от него того, что хотели.