Я влюбился в собственного отца

В июне следующего года, то есть уже практически через одиннадцать месяцев после того, как мы уже там построили один дом, потом построили другой дом, потом нижний дом наверх перевезли… В общем, короче говоря, уже когда мы более или менее там начали уже работать по Третьему международному геофизическому году, ко мне прилетел отец. Ну, во-первых, он, в общем, волновался. Ну, пацан-то пацан, а, как говорит Саша, куда он попал, он плохо себе представлял, в экспедициях он не бывал. Хотя человек опытный и бывал во многих местах, но в экспедициях не бывал. Он прилетел. Это был июнь месяц. Я сидел в это время на леднике и вместе со своими двумя коллегами занимался бурением. Мы забуривали, брали пробы глубокого льда. Я сидел в качестве веса на штанге, а два моих коллеги ходили по кругу и бурили. Таким образом мы углублялись в тело ледника. Когда мне сообщили о том, что папаша прилетел, я досидел, пока добрали, вынули керн – тот лёд, который вытащили из трубы, которой бурили. Вынули керн, после чего я был отпущен. Я помчался и минут через сорок пять был уже на площадке, где располагался наш дом. Я, естественно, знал про отцовский приезд, иначе мне бы не сообщили просто по радио, что отец прилетел. Тут никаких секретов не было. Я знал, что он прилетит. Но, вы знаете, это было так непривычно, что к нам кто-то совершенно сторонний прилетел, что это всё равно было чудом. И отец пробыл у нас три дня. За эти три дня я в него влюбился. Я влюбился в собственного отца и пронёс эту любовь через всю жизнь. Я до сих пор продолжаю относиться к нему с огромной внутренней нежностью. Он был абсолютно демократичен, лёгок в общении, нравился всем моим друзьям. При этом он был Симоновым, приехавшим начальником, дружил с этими начальниками, и это ему не мешало. Все привезли что-то, чтобы нас угостить. И только ему одному пришла в голову мысль привезти свежей картошки. Мы год жили на сухой картошке и из брикетов варили свои щи-борщи, соевые пирожные. А он привёз живой картошки, и мы её ели как счастье. Все привезли коньяк, и он тоже привёз. Но только все выставили по бутылке, а он выставил всё, что привёз. Он не хотел сильно отличаться от людей вокруг. Но каждый раз, за что бы он ни брался в эти три дня, он был человеком из этой среды, но лучшим человеком из этой среды. Он был интереснее всех остальных. Он был уникум, потому что, ещё кроме всего прочего, он приехал с пленума Центрального комитета, где исключали Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. И ему надо было с кем-то поговорить, а поговорить было не с кем. И он предпочёл говорить со мной. Ночью мы ходили – ногу сломишь, площадка была крайне рискованная, но тем не менее можно было хотя бы пять шагов в одну сторону, пять шагов в другую сторону сделать. Не гуляли мы, мы ходили. И он со мной разговаривал. Я ему нужен был как собеседник, и это было счастьем. Не потому, что я имел что ответить. Я не думаю, чтобы я что-нибудь серьёзное ему сообщил или открыл. Но он во мне нуждался. Это было такое счастье, я вам сказать не могу! Он во мне нуждался! Ему я был интересен, ему важно было, чтобы я его слышал. Я их повёл к нашей палатке на леднике, где я до этого бурил; там остались мои товарищи по бурению, и надо было, чтобы им тоже хватило картошки. Мы общими усилиями пошли туда. У нас к тому времени возникли достаточно сложные отношения с нашим начальством, которое прилетело с ним. Прилетел директор института, прилетел начальник северо-восточного отделения института Павел Иванович Мельников и начальник нашей экспедиции, Николай Александрович Граве. Я их повёл к леднику. Но у нас были довольно сложные отношения с начальством, потому что мы никак не могли их убедить в том, что наша жизнь, прямо говоря, не сахар. Когда я повёл их к леднику, мои потом сказали: «Ну ты географ!» Ни одного ровного места нам не попалось! Мне к тому моменту, хотя я был натренированный, мне это было сложно, а отцу? Когда мы подошли к подножию ледника, до палатки надо было пройти примерно два километра по леднику. В это время там был тяжёлый, намокший наст, который проваливался, уже не держал, поэтому, когда ты шёл, проваливался. И я шёл, прокладывая собственным телом дорогу отцу. И это ощущение счастья было самым сильным, хотя усталость была серьёзная. Все мои говорили: «Давайте, постреляем, они сейчас придут». Но отец сказал: «Ну мы же договорились, мы же решили, что мы туда дойдём». Он их заставил туда идти. Хорошо, те услышали и пошли к нам спускаться. Но отец, который сделал то, что договорились, был для меня братом. В этот момент он был не отцом, а братом. Это было замечательное ощущение. В общем, короче говоря, всеми своими качествами  живыми, писательскими, не знаю какими  отец мне в эту поездку безумно понравился. И я ему, видимо, приглянулся, потому что как только я вернулся в Москву, отец мне предложил… Он как раз собирался ехать в Среднюю Азию как корреспондент. Ему надо было поехать на разведку. На разведку он мог взять с собой меня.