Отеческая любовь

Благодаря ему, я всё-таки узнал о том, что, как может человек любить своего сына, своего ребенка. И это не значит, что он мне все прощал, и мою, так сказать, шкодливость и прочее, он очень, он очень переживал это, он мучился, боялся, что из меня ничего не выйдет, и основания для этого, так сказать, были, что греха таить, в школьные, да и в институтские годы, до армии, да, пожалуй, до армии. И я помню, когда меня не приняли в аспирантуру, документы не приняли, в 1969-ом году, он на мои именины, 6 августа, мы с ним поехали в один из московских храмов, где была икона Бориса и Глеба. Он стоял перед ней, я посмотрел на его лицо, мне страшно стало, что с ним сейчас что-то может случиться. Так он мучился от того, что, ну, я-то вообще считаю, что это, слава Богу, что это произошло, и даже это мне было полезно, такой, так сказать, и, может быть, такой, какой я был тогда, если бы я поступил в аспирантуру, я бы, может быть, не работал бы сейчас в ГИТИСе, и так далее. Поэтому тут ничего страшного не было. Но для него это, вот, может быть, он вспоминал свою молодость, очень трудно складывавшуюся. И потом, второй момент, когда меня, вот это я точно могу назвать число, это было 26 мая 1972-го года, значит, я пошёл в военкомат и пришёл, сказал, домой: «Всё, я завтра с вещами». Ну и как-то стихийно образовалось, так сказать, такие мои проводы, причём даже в двух местах, сначала у меня дома, потом у моих друзей, вот некоторые ещё есть и живые участники этого события. Ну, как-то все старались утешить, и так даже не то, что утешить, но, в общем, всё будет хорошо, как обычно в таких случаях мы и говорим. И опять-таки он тоже пытался принять участие в этом, но я же всё-таки театральный человек и поклонник психологического театра, поэтому я снимаю какую-то информацию. Стоит, вот только стоит снять то, что мы делаем со своим лицом, чтобы никого-то не огорчить здесь, а вот за это пройти туда, ты веришь, что там, там почти ад. Вот мера этой любви, опасения, вот он же представил себе, наверное, что там я, не знаю, меня раздавило танком, или что-то ещё, или даже еще хуже, просто не вылезаю из гауптвахты, мою полы там, что, кстати, и приходилось делать, вот, а из гауптвахты вылез, но, тем не менее, страшно было смотреть, вот эта степень обожания родного существа, при этом, при критическом к нему, вполне критическом к нему отношении. Там совершенно не было такого у него, что вот наш мальчик, его нельзя обидеть, в общем, ни маменькиного, ни папенькиного сынка он из меня не сделал, а обожал, да, вот эта степень обожания и жертвенной, жертвенной любви по отношению к тому, кого ты обожаешь, вот это для меня самое дорогое.