Несколько штрихов к портрету Вадима Шверубовича

Тут стоило бы ещё добавить про Вадима Васильевича, мне кажется, два-три штриха, так сказать, которые его, свойства его человеческие тоже, мне кажется, раскроют. Ну, я даже еще раз хочу сказать, что, конечно, его воспоминания принадлежат не только к числу, так сказать, лучших мемуаров о театре и это описано ещё прекрасным русским языком. Я думаю, что когда-нибудь будет опубликована его повесть «Путь на родину», пока еще не опубликованная. Но я про другое. Театр «Современник», когда он создавался, он действительно вырастал из школы-студии МХАТ. Там были не только студенты одного курса, а нескольких. Там были не только мхатовцы. Все-таки, в конце концов, Олег Николаевич Ефремов в это время был уже ведущим актером Центрального детского театра и режиссером, поставившим «Димку-невидимку». Так что там, Лилия Толмачева была актрисой театра Моссовета, так что там... но пространственность эта в школе студии «МХАТ». И когда создавался этот спектакль, «Вечно живые», то Вадим Васильевич не только, так сказать, поддерживал морально, как рассказывали мне современниковцы, самые старые, так сказать, участники этого спектакля, но и как рабочий сцены. Этот заведующий постановочной частью Художественного театра, заведующий кафедрой школы-студии МХАТ, он практически работал как рабочий сцены, их поддерживая и очень надеясь на то, что из этого театра, из этого дела что-то вырастет. Особенно потому, что в его любимом Художественном театре он прекрасно понимал, что спектакли в 1953−1954−1955 годы были просто один хуже другого, это тоже надо, так сказать, помнить. И ещё один момент, он очень в этом смысле подставился. Вообще он, в нём, так сказать, свойство полемики был очень своеобразное. Ну, вот известная история, значит, когда вышел спектакль «На дне» в «Современнике», как мне кажется, очень хороший. Я как раз на практике был, когда он, в Современнике репетировал, я ещё студентом тогда был. То как-то у Вадима Васильевича собрались гости, были старые мхатовцы. А дело в том, что там заболел как-то Игорь Кваша, и чтобы не отменять спектакль, позвали Грибова Алексея Николаевича, чтобы он сыграл Луку один раз вот вместо Кваши. Было, так сказать, такое, благо, он играл Луку в Художественном театре. Такая история была. И за столом, естественно, спор о том, что кто-то возмущался, что Грибов очень формально к этому отнёсся, кто-то говорил, на что ему с этими мальчишками дело иметь, когда он там великий артист, а тут все это… Эти МХАТовцы вообще люди по-разному относятся к новому. Вадим Васильевич сидел, сидел, сидел. Зашла речь о том, что вот там Качалов играл Барона, там сейчас играет Мягков. Он так сказал: «Да Андрей лучше Васи играет». Вася – это его отец Василий Иванович Качалов. А роль Барона в «На дне» — это одна из самых знаменитых его ролей. Это, так сказать, классика не только Качалова, но и Художественного театра. Он эту роль играл с 1902-го, с премьеры, до 1947-го, до своей предсмертной болезни. И, конечно, Вадим Васильевич прекрасно понимал, что Качалов играл потрясающе, а Мягков очень хорошо. Но, услышав, какие, так сказать, нападки, немножко, знаете, такие хлёстовско-тугоуховские из «Горе от ума», да, вот эти времен Очаковских и покорения Крыма. И он заступился не за старый МХАТ, а за молодой Современник. Это, мне кажется, тоже свойство его такой упёртости и несогласия, когда вроде из своего клана, из своего чата, как бы сейчас сказали, он выходил, он в стае никогда, что называется, не выл. Вот. И ещё один просто, ну, по поводу чувства юмора, не могу одну из домашних историй не рассказать. Как-то ну, примерно, в полвторого, в час ночи раздаётся телефонный звонок. Тогда не то что мобильных телефонов, а еще телефонов таких переносных не было, телефон стоит на месте, значит, он подскакивает к телефону, мало ли кто-то звонит, ну что называется, как в старину говорили, в децибелье, значит, берет трубку и соседи по квартире, семья слышит. Там кто-то читает стихи в трубке, потом поет. Вадим Васильевич кротко садится на стул около телефона, слушает это 15 минут, 30 минут, потом говорит: «Вы знаете, Валя, вы потрясающе читаете стихи, замечательно поёте, я вам очень советую, пожалуйста, позвоните сейчас Виталию Яковлевичу, он, конечно, вот не откладывайте до завтра, он обязательно должен сейчас послушать ваши стихи и ваше пение». Кладёт трубку. Где-то уже там полвторого – два ночи. На следующий день звонит друг семьи Виталий Яковлевич Виленкин, замечательный педагог школы-студии МХАТ, театровед, литературовед, и с возмущением говорит: «Мне вчера позвонил этот Никулин, и ночью читал стихи, пел». Вот это, что называется, ради красного словца не пожалеешь и отца. Тут друга. Но он представил, что это традиция капустников и розыгрышей Художественного театра. Она тоже в нём жила до последнего, может быть, до предпоследнего времени. Он, конечно, очень любил жизнь, он любил... он любил природу, он любил животный мир, ну, прежде всего собак, конечно, это традиционно. Судя по его воспоминаниям о его участии в Белой армии, он обожал лошадей (лошадь, правда, считая глупыми животными), но, конечно, любил верную преданность животного при всей сложности. Ну, как, больше всего, конечно, собак. Это совершенно очевидно. Это такая уже, ну, Качаловская традиция. Он любил людей, друзей. До войны, конечно, он был прекрасный собутыльник. Он был очаровательный сердцеед, и так сказать, немало, я думаю, женщин его поколения и более молодых влюблялись в него. Он любил студентов, учеников, друзей, застолья, очень любил Россию. Вот это могу сказать совершенно точно. Не показно, не на словах, так сказать, без всякого ложного пафоса – он любил эту страну, при том, что у него было, он знал несколько языков, он прекрасно знал зарубежную литературу, зарубежный театр, зарубежную живопись прекрасно, может быть, музыку в меньшей степени, но очень любил, сейчас уже не хочется говорить эту страну, очень любил нашу страну, свою страну. Причём достаточно разнообразно, это и горы, и равнины, реки, озёра, моря. Он был крепкий, сильный человек, очень любящий жизнь, но постоянно думавший о том, что, так сказать, о возможности, особенно, конечно, во время войны, в том числе и о самоубийстве. Это тоже у него была некая, так сказать, тема, проходившая через жизнь. Потому, что на войне ты всегда можешь оказаться в той ситуации, когда ты вынужден или, там, не знаю, испытать непосильные страдания, предать и так далее. Поэтому он к этой теме самоубийства возвращался, но не потому, что он не любил жизни, а потому, что он был человек чести.