У моего отца не было чувства собственности

Вот при том, что он там хороших, что называется, дворянских кровей, но в нём совершенно не было ни высокомерия, ни заносчивости, ни... вы знаете, может быть, вынуждено, я не хочу сказать, но мне он тоже это отчасти подарил, у него совершенно не было чувства собственности, может быть, потому что у него никогда её и не было, ни в Перемышле. Ну, там маленький домик я недавно видел, так сказать, из-за забора, как он выглядит, и то там, как я понимаю, бабушка снимала его, это не её дом, но какие-то вещи, естественно, были. Потом Москва, он, огромное спасибо дочери Ермоловой Маргарите Николаевне Зелениной, которая дала ему возможность во время его обучения в институте жить у неё в доме на Тверском бульваре, где сейчас дивный музей Ермоловой, который входит в комплекс Музея Бахрушина, в котором я одно время был директором, в Бахрушина. У меня чуть мои седые волосы, так сказать, не выпали совсем при одной мысли о том, что я директор музея вот той квартиры, в которой я неоднократно и бывал, и ночевал, и так далее, в которой жил мой отец в течение там трёх лет обучения в Институте Новых языков. Квартиры, в которой одно время и мои лыжи стояли, и мои ласты были с надписью «Боречкины ласты», которыми, так сказать, я пользовался, и которые просто там жили, потому что в ночь с субботы на воскресенье, как правило, я проводил в этом доме Ермоловой. Квартира, о которой, в которой он да, до пятидесяти лет он не знал, что такое отдельная квартира, он не знал, что такое. У него никогда не было машины. К концу жизни одно время он подумывал где-то в начале 80-ых годов там о приобретении дачи, там помню эти разговоры, но дачи своей не было. Квартирка, ну, это да, это две комнаты, в которых жили шесть человек, в коммунальной квартире. Я когда там прохожу, этот дом (место очень неплохое по расположению, рядом с гостиницей Пекин), он и сейчас там стоит. По-моему, это какой-то там филиал одной из организаций Моспроекта, по-моему. Но я вижу свои окна, в которых я играл в солдатики. А вот это окно, с другой стороны, вот там, за столиком, который чудом сохранился, сидел отец и переводил и Мопассана, и в хронологической последовательности, и Дон Кихота, и Рабле, и Доде, и Мольера, и Бомарше, вот под крики соседей, под запахи, идущие из кухни, которых не было ни теплой, ни горячей воды. Что такое телевизор, он, по-моему, тоже лет в 50, наверное, узнал. Правда, особо и не рвался к этому. Вообще, он был, так сказать, ну, совершенно, тоже меня наградил этим даром. Абсолютно нетехнологичный человек этими, ну, пользовался, естественно, и машиной такси, и на самолёте. Мне кажется, мы в первый раз вместе летели, то есть, я, наверное, лет 8-9, а ему было там 43, что ли, года, когда он в первый раз воспользовался авиацией. Но поездами, конечно, уже пользовался. Почти полное равнодушия к одежде. В воспоминаниях он пишет, что, так сказать, когда учился в институте, так, на него иногда так посматривали косо и студенты, и что его больше огорчали студентки, но что делать, тогда просто и денег не было. Но если у тебя не было денег до 40 лет примерно, то уже после 40 ты, так сказать, модельером не станешь. Я очень хорошо помню, как в Большом театре отмечали юбилей Сервантеса. По-моему, четырехсотлетие со дня рождения Сервантеса. И поручено делать большой доклад в присутствии министра культуры СССР Фурцевой, значит, Николаю Михайловичу Любимову. Он надевает, перед тем как поехать, надевает штаны, и что-то такое не сходится с удивлением. Он видит, что тут они не сходятся, но он не видит, что он просто взял мои штаны, школьника. Они по цвету подходили под какой-то, похожи были на его. Он так взял, раз, и натянул. А то, что они вот здесь вот заканчиваются, где-то у него в руке, это вообще, я представил себе это... Это был бы ну, любой клоун цирковой, Карандаш отдыхает, вот значит вышел серьезный человек, делает доклад в Большом театре, и мало того, что здесь брюки не сходятся, это ещё тут. Ну, вот это папа, это тут ничего не скажешь, у него чувство собственности было атрофировано. Вот это было, я не говорю, что это не хорошо, не плохо, но поэтому он вполне равнодушен был. Конечно, не могу сказать, что уж так вот, ну, просто совсем разбрасывал деньги, там, и прочее. Но понимал, что больших никогда не будет, а сожалеть о маленьких, ну, а чего о них сожалеть?