Бунт в съёмочной группе «Баллады о солдате»

Как его принимали — вот сейчас и расскажу. Когда я уже был, так сказать, в разгаре съёмок, произошёл бунт на корабле. Моя группа взбунтовалась. Основным бунтарём была оператор — Эра Савельева, которая считала, что я снимаю не тот фильм, который нужен нашему народу. А она знала — потому что она же знала всё. Для того чтобы знать вот эти правила ведомственной эстетики, большого ума не надо было, но она была в этом воспитана. Кстати, это неплохой оператор. Но она такая, а не другая. И она категорически восстала против этого фильма. Ну, сперва она действовала по правилам. Она, во-первых, организовала общее собрание, на котором сказала, что вот, мол, мы — она выступала от имени большой группы людей — не хотим участвовать в этом фильме. Потому что, во-первых, не так подобраны актёры. Мы думали, что там будут играть настоящие актёры, а Чухрай набрал какой-то детский сад. Имелись в виду Жанна Прохоренко и Володя Ивашов. Кроме того, говорила: «Там всё очень плохо. Ну, например, она влюбилась в мальчика, в Алёшу — Шурка в Алёшу. Это понятно, что она в него влюбилась, потому что Алёша подбил четыре танка. Но вот почему Алёша в неё влюбился — это ведь непонятно. Ну какой подвиг совершила эта девушка? Нельзя же влюбляться в девушку только за то, что у неё красивые глаза и длинные косы». Ну, я как умел, сопротивлялся. Говорил: «Вы представьте себе, что мы влюбляемся в девушек за то, что у них красивые глаза и длинные косы. А если бы мы влюблялись только в героинь, то тогда бы исчез род человеческий, а вместе с ним пропала бы такая великая ценность, как социалистический реализм. Поэтому вы сейчас выступаете против социалистического реализма». Но она настаивала, и с ней были согласны многие. Она даже предложила свой вариант этих эпизодов. Она говорила: «Вот представьте себе, что у вас есть такой эпизод, когда горит поезд. И пусть ваша героиня Шурка совершает героические поступки, героические поступки. И потом, когда они встретятся, она скажет: “Алёша”, а он скажет: “Шура”». И при этом у этой женщины слёзы катились по щекам, потому что она верила в то, что знает, как нужно снимать фильмы. Мне потом пришлось с ней расстаться, и вторую половину фильма снимал другой оператор — Николаев. Он заканчивал картину. Мне было очень тяжело, потому что это был просто бунт. Они сперва пошли в редколлегию, и там требовали, чтобы я отказался от своих эпизодов и чтобы приняли их эпизоды. И, в общем, чтобы снимался настоящий фильм, а не эта мура. Причём директор, такой Данильянц, он ведь тоже считал, что я снимаю бросовый фильм. И вот однажды мы посмотрели хорошую какую-то картину в одном из залов Мосфильма, и когда оттуда выходила толпа, режиссёр фильма жена — Белла Мироновна Фридман — Урусевского, которая была вторым режиссёром в «Сорок первом», и которая тогда тоже, вместе с Урусевским, участвовала в том, чтобы не дать мне снять «Сорок первый» так, как я хотел... Ну, потом всё-таки у меня хватило сил, и я добился своего. Но она сказала: «Григорий Наумович, Вы, кажется, другой фильм снимаете?». Я говорю: «Да». — «Дай вам Бог снять так же хорошо, как вы сняли «Сорок первый». И все засмеялись. Я понимал, что это за намёк. Теперь ты ляснишься. И Ирина может подтвердить, что по студии шли разговоры: «Вы видели, что там наснимал Чухрай? Это студент ВГИКа первого курса такую муру не снимет». И это было всеобщее мнение. Это было общественное мнение — вот так будем говорить. А я всё-таки делал то, что считал нужным.