Переводчик, который никогда не был за границей

Его профессией стал перевод художественной литературы, главным образом, западноевропейской, главным образом, французской: от Рабле, Мольер, Бомарше, Мериме, Стендаль, Доде, Мопассан, Пруст. Но и франкоязычный, скажем, Де Костер «Тиль Уленшпигель», ну и, конечно, испанская литература, потому что, может быть, больше всего он любил и внутренне ценил свой перевод «Дон Кихота». Но и с немецкого «Коварство и любовь» Шиллера, с итальянского «Декамерон» Боккаччо, но он ни разу не был за границей. Ну, теперь мы можем сказать, что он там разочек, наверное, был в Прибалтике, но западнее Львова он нигде никогда не бывал. В 20-ые, в 30-ые годы по понятным, и в 40-ые по понятным причинам, в 50-ые и 70-ые годы в командировки его, так сказать в поездки его не брали, а такого советского туризма он не очень признавал. Он как представил, что там нужно получать паспорт, а потом ходить с группой, слушать лекции о том, что он и сам немножко знает, и может быть иногда лучше, чем экскурсовод. В общем, он ни разу не сделал ни одного движения. А где-то, как мне кажется, в конце 80-ых годов, когда он был уже, так сказать, ну какой-то такой, в своей переводческой вершине (он всё-таки единственный переводчик прозы лауреат Государственной премии СССР, теперь уже точно единственный, поскольку СССР не существует), и вот когда уже, так сказать, вершины эти были достигнуты, ему там предложили поехать в Болгарию. Он даже на какую-то секунду задумался, потом тоже не сделал ни одного шага, чтобы получить там паспорт и поехать хотя бы в Болгарию. Парадокс? Конечно. Он переводчик с иностранных языков, но в силу того, что как раз учился в Институте Новых языков и общался с иностранцами в 30-ых годах, это было, ещё было он вращался в кругу журнала «Интернациональная литература», тогда не «Иностранная литература» это называлось, а «Интернациональная», поэтому со многими, особенно с испанцами, которые тогда бежали от режима Франка в конце 30-ых годов, он общался. Но в моё время уже никакого опыта, 20-летний опыт, так сказать, отрезанный от живых языков, и он очень стеснялся своей устной речи, он понимал, что надо делать или хорошо, или никак не делать, и поэтому он понимал, что тот язык, которым он может говорить, там на котором он может говорить, скажем, на французском или испанском в 60-ые или 70-ые годы, он, конечно, не есть живой язык тогдашних французов и испанцев. Был смешной момент, когда я привёл к нему мою знакомую француженку, которая была, кстати, и испаноязычной, и англоязычной. И он категорически отказался говорить с ней на родных для неё языках, а по-русски она говорила еле-еле. И я переводил на тот ломаный английский, которым тогда я, ну вот в меру своих возможностей, лет там это было 50 назад, говорил.