Моё знакомство с Вадимом Васильевичем Шверубовичем

1964-й год, я поступаю в ГИТИС. И мне показывает, одна из, так сказать, даже бы я б сказал, мама моей будущей однокурсницы показывает, что там проходит некий совершенно, юный человек, ну, естественно, мне он кажется очень взрослым, потому что он на там 7 с половиной лет старше меня, говорит: «Это Алёша Бартошевич, это, значит, вот сын Вадима Васильевича Шверубовича, внук Василия Ивановича Качалова». У меня опять, так сказать, щёлкнуло, как будто какая-то ниточка с тем прошлым, которым, о котором я как, в которое я когда-то играл. Даже отец вспоминал, что в детстве я его называл Васильчич Иваныч Качалов. Вот Васильчич – это было, когда совсем маленький ещё был. Но я уже, так сказать, знал уже, как его зовут. И в первое же, так сказать, лето поступления, тот 1964-й год, который я так ценю и люблю, он так между Еленой Сергеевной Булгаковой, между моим будущим учителем Павлом Александровичем Марковым и моим будущим близким другом Алексей Вадимовичем Бартошевичем. Вот такие три сцепки. И вот после моего поступления нас позвали, там один из педагогов ГИТИСа, который жил в моём доме. И первый бокал шампанского, который мы с Алексеем Вадимовичем выпили тогда. Я ещё был, естественно, говорил ему: «Вы», но «Алёша». Вот с Алёшей Бартошевичем, сыном, Шверубовича и внуком Качалова. Начинается ГИТИСовская жизнь, я с Алексей Вадимовичем там встречаюсь в коридорах, здороваюсь. Потом начинается так, общие друзья связывают, и мы начинаем дружить, и дружба эта длится уже почти 60 лет. И когда мы уже стали совсем близкими, это был, по-моему, 1966-й год, он дал мне, ну, и моему отцу, с которым я его познакомил, машинопись тогда не опубликованных воспоминаний Вадима Васильевича Шверубовича о Художественном театре и вообще, так сказать, о жизни. И, в том числе, о его участии в Белой армии. И я тут ещё больше, так сказать, влюбился уже, наверно, даже не столько в Василия Ивановича, а в Вадима Васильевича, который живой, крепкий. И тот единственный белогвардеец у меня сразу стал ассоциироваться с Алексеем Турбиным из Булгакова, ну, ну, и так далее. Кроме того, это ещё прекрасная проза, и на мой взгляд, это лучшие или одни из лучших воспоминаний о театре вообще, которые ввели мне и объяснили мне, что такое Художественный театр, дали мне представление гораздо больше, чем многие труды театроведов. Но внешне, так сказать, как он выглядит, я его не знал. Ну, вернее, так, лицо знал, потому что его фотография висела в фойе Художественного театра. А вот эту дату я помню очень точно, 19-е декабря 1966-го года. Я – студент 3-го курса. В ГИТИСе тогда был Совет по защите докторских диссертаций, вот оно слово такое появилось в моей лексике. Диссертацию защищал замечательный театровед, так сказать, и в будущем добрый мой знакомый, которого я встречал у Елены Сергеевны Булгаковой. И тут, получается, такой дом, который построил Джек, но что делать? Мир тесен, и московский мир, театральный мир, да и вообще, на самом деле, эти связи очень пронзительны бывают и крепки, хотя внешне кажется, что это совершенно, так сказать, ни одно с другим не связаны. И вот я прихожу на эту защиту. И вижу Вадима Васильевича, и, который пришёл со своей дочкой, тогда студенткой 1-го курса школы-студии МХАТ. И уже упомянутый мной Алексей Вадимович Бартошевич, Лёша, знакомит меня со своим отцом и со своей сводной сестрой. Я с сестрой познакомился, а смотрю, конечно, во все глаза на Вадима Васильевича. Вот он, человек, которого я знаю заочно, знаю с 6-ти лет. Вот он, автор замечательных воспоминаний, и весёлых, и трагичных. Он умеет о весёлом писать серьёзно, о серьёзном - с юмором, с иронией, самоиронией. И прекрасным русским языком. Кстати, я так тоже уже скажу, что эту машинопись прочитал и мой отец, влюбился в неё, влюбился в автора, познакомился. Они… Позвонил, они познакомились, встретились, и при том, что общих знакомых было довольно много. И, в общем, я думаю, что это и моего отца был в дружбе уже последний, так сказать, ну, друг, может быть, не такой уж близкий, разница возрастная всё-таки в 10 лет была. И не так долго это продолжалось, но, тем не менее. Думаю, что и у Вадима Васильевича это тоже было, так сказать, ну, вот последнее, ну, вот не просто там служебное знакомство, не просто сослуживец, а так сказать, серьёзно и глубоко. Они обменивались, отец читал ему главы из своих воспоминаний, Вадим Васильевич там из второй части воспоминаний давал читать. И, кстати, последний выход в свет, что называется, уже во время тяжёлой своей болезни, Вадим Васильевич сделал к моему отцу в начале декабря 1976-го года, потом уже из дома, так сказать, к нему приходили, но он уже не выходил. Но вот появилось, так сказать, такое знакомство, которое продолжалось на протяжении, заочно или очно, иногда у от, у моего отца, наверное, до 73-го года, как-то так, на параллельных курсах. Я очень был рад, что опубликованы его воспоминания, но очень фрагментарные, в журнале «Новый мир», в 1968-м году и они пользовались большим успехом. Но как бы вместе с ним заочно мучился, что издательство «Искусство» никак не может принять решение о публикации. Ну, понятно, Белая гвардия там, и так далее. Но дело даже не только в Белой гвардии, можно бы, и было и без Белой гвардии, как это и вышло в 1976 году. Но слишком как бы не то, что фривольно, а о Художественном театре, который уже забронзовел, пишется живо и естественно, как не о канонизированных персонажах, пишется весьма свободно. Скажем там, ну, у него весёлое, ироничное и глубоко уважительное отношение к Владимиру Ивановичу Немирович-Данченко. «А можно ли так писать о человеке, чьё имя носит школа-студия?» и так далее. И во всяком случае, написано, по-моему, было в 1964-м году, эту машинописную рукопись я читал в 1966-м, а книга целиком, и даже не целиком, а всё-таки первая часть вышла в 1976-м. Вот, что такое, так сказать… А теперь говорят: «Есть цензура, была цензура или нет?» Конечно, была. Иногда это была цензура, это самоцензура мелкого или среднего чиновника, который боялся, что его, его снимут, из, из мелкого выкинут, среднего сделают мелким, крупного сделают средним и так далее. Но моё с ним уже такое знакомство, наше знакомство общее состоялось в 1973-м году. Я тогда только вернулся из армии, поступил в аспирантуру в ГИТИС, ещё не был, но должен был стать педагогом. И как-то 7-го ноября 1973-го года мне звонит Лёша Бартошевич и говорит: «Борь, вот мы так сегодня собираемся у Вадима, - он отца называл Вадим, заочно, во всяком случае, - и ты не хочешь присоединиться? Тебя тоже приглашают». Я говорю: «Конечно, хочу». И вот я пришёл на Новинский бульвар, в тот дом, с которым я теперь связан уже больше 50-ти лет. А перед этим я был на выпуске спектакля «Балалайкин и Ко» в «Современнике», и Лёша опять-таки меня познакомил уже второй раз со своей сестрой Машей, которая к этому времени стала актрисой «Современника». Тут мы немножко друг друга опознали, и всё. И когда я пришёл домой к Вадиму Васильевичу, ну, тут уже, так сказать, что-то такое между нами затеялось, что, в конце концов, привело к тому, что в январе 1975-го года я на ней женился и переехал в ту квартиру, в которой и сейчас живу, и в которой жил Вадим Васильевич. И мне кажется, что вот как-то, судя по всему, он принял меня в семью. Во всяком случае, я перешёл с ним на «ты» по его инициативе, не сразу, а, наверное, года через, может быть, два. Он мне предложил выпить на брудершафт, и вот последние четыре года жизни я ему говорил: «Дима» с некоторым ужасом, потому что, ну, всё-таки он старше моего отца на 10 лет, ему уже было под 80 лет. Ну, вот как-то так. Потому что и он для меня он абсолютный образец терпения, мужества и вот такого добровольчества. У него была очень сильная воля, и она была очень добрая.