Отношение советской интеллигенции к распаду СССР

1991 год, август, когда путч был – он тогда уже лежал с инсультом, то есть он еле говорил. На даче, на Пахре. Катя за ним ухаживала. И к нему кто-то пришёл, говорит: «Юлиан Семёнович, вот какой ужас, что случилось, как сейчас вообще переворот в стране». И он прошептал: «Три дня». И это продлилось три дня. А уже развала Советского Союза он не… ну, как бы, так сказать, прошёл мимо, потому что ему недолго оставалось жить. Но думаю я, что он, как многие и многие люди того времени, интеллигенция, которая всегда была большой частью, – была всегда с фигой в кармане. Даже обласканная и обнаграждённая властью, не поняла, что произошло, и, так сказать, не то чтобы приветствовала это, но отнеслась к этому спокойно и благожелательно. Потому что: ну что ж, ну теперь будем жить, как Франция, Англия, будем дружить с казахами, будем дружить с украинцами. Как мы рассоримся? Куда уж нам. Это же сколько – 300–400 лет вместе, ещё с Российской империей. Поэтому к этому спокойно, мне кажется, большинство народа из интеллигенции отнеслось, понимая или предполагая, что сейчас появится огромное количество положительных моментов. Положительных моментов, которые значат: свобода предпринимательства, отсутствие цензуры, отсутствие худсоветов и так далее. При этом предполагалось, что какие-то советские плюшки останутся – бесплатное образование, бесплатная медицина, лагеря спортивные, копеечная квартплата, бесплатные квартиры. Кстати говоря, надо ведь сказать, что «ограбили-ограбили», говорили – ограбили народ. Но на самом деле да, сбережения сгорели, но квартиры остались, и сейчас эти квартиры стоят миллионы, миллионы и миллионы. А особенно в Москве, Питере, в больших городах. То есть у нас совершенно другое понимание среднего класса. Совершенно другой путь у страны был, чем на Западе, среднеклассных всё. Поэтому я думаю, что он бы спокойно отнёсся к этому. Потому что это открывало путь к предпринимательству, открывало путь к бурной деятельности, чего нельзя было делать. «Совершенно секретно» – ведь уже предпринимательство открылось ещё в 1986–1987 годах, уже можно было кооперативы какие-то. Там «Эхо Москвы», по-моему, появилось тогда – первое независимое радио и так далее. Иноагенты они или кто они? Или уже мёртвый иноагент? Но я думаю, что со временем ко многим из них, и, может быть, если бы Юлиан был жив, и к нему пришло бы понимание, что мы хотели изменить политический строй, а разрушили великую империю. И как бы… Я, например, тоже очень спокойно… Я тогда в Англии находился, я очень спокойно к этому отнёсся: думаю, ну, визы не нужны будут, хорошо там всё. А спустя годы я понял, что это огромная, огромная была ошибка на самом деле. Потому что можно было всё сделать иначе. Иначе. Я сейчас не за советскую власть агитирую. Иначе. И я не могу сказать, я не думаю, что он прям так любил советскую власть, но то, что он состоялся как художник, как писатель, как легендарный писатель и личность легендарная – убеждён, что это произошло именно при советской власти. И тут уже нечего говорить. У Семёнова были две дочери, как я сказал, Оля и Даша. И когда случился 1991-ый год, развал Советского Союза, Оля ещё до этого вышла замуж за француза и уехала в Париж. И она много-много лет, уже с конца 1980-х, живёт в Париже. Мы, кстати, учились с ней в одной школе французской. Поэтому французский я до сих пор знаю неплохо, хотя практики у меня особой не было – английский в основном. А Даша в какой-то момент решила переехать в Англию. Как раз я тогда жил в Англии и учился 8 лет. И она со своим мужем Алексеем Бегаком, художником, переехала в Англию и пыталась там сделать карьеру художника. И как раз у моей тогдашней подруги была картинная галерея в Лондоне, и они пытались продать их картины через эту галерею. Что-то получалось, не очень получалось. Потом они переехали на Кипр или на Крит, я не помню – по-моему, на Кипр. А потом в результате счастливо вернулись в Россию, как и я, собственно. Но я никогда не хотел переезжать, я хотел отучиться, и, в принципе, на Западе мне не очень нравилось.