«Мастер и Маргарита»

«Мастер и Маргарита» вот это я помню тоже очень хорошо. Для меня это такое событие было в жизни. Вот я поступил в ГИТИС, почему-то никуда не поехал отдыхать, значит, июль-август шестьдесят четвёртого года. Я прихожу к ней, лето свободное, я довольно часто бывал, и она дала мне «Мастера и Маргариту». Я даже не просил, она сама: «Почитай «Мастера и Маргариту». Машинопись. Рукопись Булгакова она, конечно, не давала, а машинопись, какой-нибудь там третий экземпляр, значит, я его читаю. И ну, как все, кто читал это первый раз, только представьте себе, всё-таки это шестьдесят седьмой год, нет, шестьдесят четвёртый, шестьдесят четвёртый, конечно. Шестьдесят седьмой — это публикация уже. Шестьдесят четвёртый. Ну, не, ещё и тип литературы такой, ну, скажем, «Иосиф и его братья» Томаса Манна опубликованы спустя лет десять, наверное, после этого. Так что мы это, так сказать, не трогали. И вот ты читаешь, вся история там, Иван Бездомный, Воланд, и вдруг там глава вторая «в белом плаще, с кровавым подбоем…», там, мать честная. И это перенесение совершенно в другую, в другое время, в другую эпоху, к другим людям и обратно, это совершенно было даже, тогда для читателей даже булгаковская поэтика была в новинку, ну и не забывайте, что мне только всего семнадцать лет. У меня, очевидно, было совершенно перевёрнутое лицо, и она мне сказала: «Ты возьми домой почитать». В принципе, она рукопись не выпускала из дома. Ну, видимо, она уже мне в этом смысле доверяла, и кроме того, ну, вот, наверное, на неё произвело впечатление то, какое впечатление произвёл этот роман на меня. Значит, я вот прижал к себе, это самое, машинопись первой части, первой половины романа. Жил я тогда у метро «Аэропорт», и я побежал по Тверскому бульвару (метро «Пушкинская» тогда ещё не было), пошёл такой дождик, я думал, вот совсем вот прижал к себе, и почему-то сразу вдохновлённый романом, думаю, сейчас какая-то беда будет, кто-то нападёт, будут отбирать, я буду биться за этот роман. Никто не напал, никто не отбирал. Я помню, что я приехал к себе на метро «Аэропорт», дома сестра и мама, я говорю: «Можно я вам прочитаю две главы?» Они чем-то были заняты, не хотят. Я говорю: «Я не буду вас мучать, я не собираюсь читать весь роман. Я вам только прочитаю две главы, а потом сами, что хотите, то и делайте, можете...». Я им, опять же, читаю, всё ага, смешно, Патриаршие пруды, там, ну вот вся, вся первая, так сказать, глава, и вдруг, опять же, пятый прокуратор, там, Иудеи Понтий Пилат. Я посмотрел, а я так уже знал, посмотрел на глаза мамы и сестры, как они расширились. И дальше уже я не актёр, и не могу сказать, что занимался выразительным чтением. Больше того, я торопился, потому что боялся, что они меня прервут, но они меня, конечно, не прервали. А дальше уже начался спор о том, кому читать, так сказать, первой, дальше. И потом также Елена Сергеевна дала мне уже вторую часть прочитать, и я к семнадцати годам, вот тот текст, который она дала, я уже знал почти наизусть. А потом наступает шестьдесят шестой год, и кто-то мне из друзей говорит, что, ты знаешь, в журнале «Москва», а он был не Бог весть какой журнал тогда, да и потом тоже, так сказать, нельзя сказать, что был такой самый читаемый журнал, что там печатается «Мастер и Маргарита». «Да нет, не может быть», - сказал я. «Да сейчас узнаем». Я набираю телефонный номер, звоню Елене Сергеевне: «Елена Сергеевна, говорят, что там «Мастер и Маргарита» печатают?» «Ну да, да, ты знаешь, уже я уже вёрстку читала, это будет там в двенадцатом номере за шестьдесят шестой год и в первом номере за шестьдесят седьмой». Это был гениальный, так сказать, ход, не знаю сейчас, все книжные издатели, наверное, для них это вполне нормально, а тогда таких ходов и не было, потому что все журналы, так сказать, подписка, понятно, «Новый мир» столько, «Москва» столько и так далее. А тут, когда все прочитали, ну, все читающие, прочитали первую часть «Мастер и Маргарита» в двенадцатом номере, то все подписались на журнал «Москва» на шестьдесят седьмой год ради одного номера, первого номера. И, конечно, там были какие-то сокращения. Конечно, эти сокращения тут же пошли по рукам, потому что это было уже время шестьдесят шестой – шестьдесят седьмой год, это было уже время самиздатское. Это было время, которое тогда слово такое не бродило «диссиденты», но это уже были и выходы на Пушкинскую площадь, вот-вот начнётся «Хроника текущих событий» и так далее, и так далее. И поэтому, конечно, «Мастер и Маргарита», напечатанный в шестьдесят шестом - шестьдесят седьмом году, он просто попал, во-первых, на какие-то протестные отношения молодёжи, не только молодёжи, во-вторых, это было время, когда возрождалось многое из того, что, даже не говоря о дореволюционной литературы, но в литературе и культуре двадцатых годов, это имена, скажем, философа Лосева, мыслителя Бахтина, тогда ещё живших, которые как бы возвращались в действительность, это современники Булгакова, это интерес к театру двадцатых годов, там, скажем, к наследию Михаила Чехова (а он одногодка Булгакова), к поэтам, только что умершим или недавно умершим, как Ахматова и Пастернак, или давно умершим, как Мандельштам (а он тоже одногодка Булгакова), это тоже нужно воспринимать всё в контексте того времени. И плюс, конечно, те, кто помнит, конец - вторая половина шестидесятых годов, это несомненный интерес и в среде художественной интеллигенции, но и технической интеллигенции тоже, интерес к религии, интерес к церкви. И Булгаков прямо тут со всех концов, он попал вот как только мог.