Сложные времена для атомной отрасли

Был сложный момент, когда пытались как бы растащить нашу отрасль, если говорить откровенно. Ну, что ж, очень как-то относился Горбачёв и Лигачёв очень отрицательную характеристику давали. И Ефиму Павловичу, и Анатолию Петровичу Александрову. Даже я нашёл в мемуарах Горбачёва в 2010 году, уже четверть века прошло, где он вспоминает не тех, кто нарушил технологию в Чернобыле, а вспоминает опять Славского и Александрова, и, так сказать, их поведение вот в этих делах. Хотя на самом деле, значит, я считаю, что именно они решили проблемы, связанные и с безопасностью атомной энергетики в конечном итоге, и с саркофагом, на себя, так сказать, «Средмаш», как говорится, взял. Лично Ефим Павлович этим делом занимался. Он лично приезжал в эту зону, ему уже было восемьдесят шестой, нет восемьдесят восемь лет. Понимаете? Лично руководил этим процессом. И добился того, что саркофаг был введён, и закрыт был этот реактор. Вот. Он делал. Так вот, на определённом этапе было заседание Политбюро, когда вёл Горбачёв. В таком, нервном духе он вёл. Мы приехали ему рассказывать на Политбюро, какие меры были по повышению безопасности атомных блоков, значит, разработали, как ведётся эта работа. А на самом деле всё свелось как бы к осуждению Минсредмаша, разбору Минсредмаша. Лигачёв, выступая, сказал, что вот это монстр, которого надо как-то разбить монополию атомную. Что его там, когда он был, вспоминал, первым секретарём обкома партии, Томского обкома партии, его не пускали на «Сибхимкомбинат» там, хотя на самом деле все первые секретари обкомов партии были допущены на наши объекты. И так каждый член Политбюро о чём-то говорил. Даже Громыко там и другие, не зная нашей отрасли, вставали и что-то такое сказали, какой-то камешек пытались бросить. Понимаете? Вот. Таким образом. И дальше у нас произошло следующее. От Минсредмаша отобрали две станции: Ленинградскую атомную станцию и Игналинскую атомную станцию. Это наши станции, мы их первыми запустили. Отобрали две станции во вновь созданное министерство Минатомэнерго. Мы говорили, что не надо этого делать, не надо создавать это, ну, министерство, которое, так сказать, не имеет нормальной истории. Но от Минэнерго тоже отобрали атомные станции, и в 1986-м году летом создали Минатомэнерго. И от нас хотели ещё отобрать не только 7 гигаватт электрических мощностей, но и отобрать 6 ведущих институтов и конструкторских бюро. Ефим Павлович, я помню, таким синим карандашом написал эти организации, позвонил мне, говорит: «Зайди». Я захожу к нему. «Вот с нас требуют, чтоб мы передали эти КБ и институты. Поедем к Щербине, заместителю председателя Совета министров, обсуждать эти вопросы вечером». Приехали. Там как раз был будущий министр Минатомэнерго Луконин Н.Ф. Стали обсуждать вечером. Я сижу, думаю: «Что же делать? Что же делать? Как бы это найти решение этой проблемы?» А Ефим Павлович уже, ну, так условие поставили, он почти согласен был. Ну, и в последний момент я говорю: «Давайте мы перед оперативной группой Политбюро, где будет рассматриваться окончательно этот вопрос, – а вёл Рыжков, должны были там через день собираться, - ну, мы представим текст соответствующий». И вдруг согласились, сказали: «Ладно, представьте». Приходим на работу, Ефим Павлович заболел. Ну, грипп. Ну, просто он остался в Опалихе. Вот. И говорит: «Ты иди на это заседание Политбюро». Я приехал к нему: «Ефим Павлович, давайте сделаем, подготовим решение и не отдадим эти КБ и институты». Убедил его. Он говорит: «Всё равно тебе головы не сносить», - говорит и расписался. А он на больничном. Значит, я поехал к Рыжкову на оперативную группу. Щербина стоит уже, нас ждёт. Говорит: «Привёз документ?» Я говорю: «Привёз». – «Покажи, чего привёз». Идёт заседание Политбюро, докладывает Щербина. После Щербины на оперативной группе предоставляют слово мне. Я другое предложение нашёл. Тогда Рыжков говорит: «Не поняли ничего из заседания на Политбюро. Идут опять стенка на стенку». Ну, я думаю: «Ну, сейчас спустят там с 6-го этажа, и на этом всё закончится». И вдруг говорит: «Принять предложение Минсредмаша. И всё сохранить». Победа. И через три года всё вернули. И вернули отобранные у нас станции, и передали станции, которые были в Минэнерго, потом в Минатомэнерго. И с лета 1989 года Минатомэнергопром это называется. Но «Средмаш», но вся атомная энергетика, 37 гигаватт в то время, они оказалась в «Средмаше». Вот это был довольно-таки сложный, тяжёлый период, но его удалось пережить. Но это Чернобыль нас. Но был и другой удар по отрасли, помимо Чернобыля. Чернобыль, конечно, сам по себе был сложен. Почему? Во-первых, было сильнейшее давление Запада. Они пытались, ну, придушить нашу атомную энергетику. Говорили, что эти реакторы надо останавливать, выводить из эксплуатации, и прочее. И были комиссии созданы. Но там нам пришлось отбивать эту атаку. Но одновременно также внутри страны шло антиядерное движение. Это выборы депутатов, народные депутаты, так называемые, и местные органы. Пришлось некоторые станции там, где мы не до конца закончили работу, по экологическим проблемам останавливать строительство. Вот Ростовскую станцию. Первый блок был готов на 95 процентов. А местный областной совет принял решение прекратить строительство этой станции. Но сейчас там 4 блока пустили, и не хватает электроэнергии, и требуют ещё строить станции, понимаете? А тогда было вот такое мнение. Вынуждены были прекратить, остановить строительство Калининской атомной станции, Татарской, Башкирской, Костромской - станции, которые находились на разных стадиях - на сто с лишним гигаватт. Это колоссальное количество, конечно. Потому что мы тогда планировали: мы имели тридцать семь гигаватт на 1990-й год, а хотели, ну, примерно, к 2000 году довести до шестидесяти и больше гигаватт. На самом деле вот эта линия как бы оборвалась, понимаете? Вот, конечно, наши мощности, ядерный топливный цикл в отрасли был рассчитан на гораздо большее развитие атомной энергетики, и добыча урана, и производство таблеток, топливных элементов и так далее, и так далее. Пришлось эти производства в какой-то мере останавливать. Но это одна беда. Вторая беда, которая на нас навалилась – это программа разоружения. Вот те договорённости, которые были международные: сокращение ракет, ядерных боеприпасов - мы были вынуждены полностью остановить реакторы по наработке оружейного плутония. Это был сложный тоже период, потому что люди спрашивают: «Как так? Мы производим плутоний для страны, а вдруг это всё останавливается, прекращается». Мы были вынуждены остановить производство высокообогащённого урана-235 для оружия. Потому что его уже накоплено было достаточно для того оружия, которое в это время как бы оставалось. Мы были вынуждены сократить производство ядерных боеприпасов более, чем в 10 раз. В 10 раз! Мы в 1990 году прекратили ядерные испытания, отработку ядерного оружия по решению Политбюро, Горбачёва в частности и так далее. Ясно, что это, помимо Чернобыльской катастрофы, это тоже ударило по отрасли. Ну, а третье – это те неприятности, которые стали возникать и внутри. Ведь были попытки выборности ввести директоров. Хотя потом признал Рыжков, что Тэтчер нас подправляла и говорила, что вы неправильно делаете. А у нас, я объяснял на Политбюро, я говорил: «Какие выборы могут быть на ядерно опасных производствах? Если я отвечаю за безопасность, я должен доверять тому человеку, который назначается директором. А не просто случайный человек, избранный вот людьми, которые плохо знают и саму технологию, и само производство». Ну, и когда начался уже развал Советского Союза, здесь возникли сложности, связанные с возможностью утраты самой отрасли. Вот. В общем, даже некоторые мои коллеги, к сожалению, мои коллеги, вот довольно-таки занимающие тоже руководящие посты, говорили, что надо разделить на ту часть, которая занимается ядерным оружием, (Государственный комитет по ядерному оружию), а дальше акционерные общества на остальную часть. Акционерные общества, вот он говорил, что сегодня создашь, завтра оно исчезнет. Так и произошло с электронной промышленностью, когда создали акционерное общество, авиацией, судостроением. Но, слава Богу, новое руководство, которое пришло в лице Ельцина, удалось убедить, что отрасль должна быть сохранена. И когда в январе 1992 года этот вопрос на экспертном совете ещё обсуждался у Лобова Олега Ивановича (он тогда возглавлял экспертный совет при президенте Ельцине), в поддержку сохранения отрасли выступил Александров Анатолий Петрович, выступил Басов Николай Геннадьевич – они были членами экспертного совета, и Афанасьев – бывший министр общего машиностроения, ну, вот ракетное министерство, они поддержали. Тогда Виктор Никитович Михайлов был моим замом. Он в своё время по ядерному вооружению, комплексу, он там выступил в защиту. Я там выступил, и так далее. И, в конечном итоге, и Велихов, и Пономарёв-Степной, и другие академики, и наука наша считали, что отрасль должна быть сохранена. В этом удалось убедить Ельцина. И с марта наше ведомство уже под новым названием «Минатом», «Минатомэнерго», оно сохранилось, ну, и живёт до сих пор. Ну, название, может быть, меняется, но как единая отрасль, на самом деле сохранилась,