Фольклорные экспедиции. Уникальность творческого метода Дмитрия Покровского

Мы ездили в экспедиции часто. Мы записывали аутентичных исполнителей. Мы вместе с ними пробовали петь. Загодя, заранее выучивая какую-то песню, которую поют в определённом селе, мы ехали туда и пытались с ними спеваться вместе. Это сложно, потому что они воспринимают тебя как чужака. Ты должен сначала там несколько дней пожить, походить с ней, с этой бабушкой, поговорить, пообщаться, покормить кур, может быть, попасти коров, может быть, что-нибудь помочь в огороде – пока ты чуть-чуть станешь своим. А уж потом, если с ней спеть, то это… это, знаете, как, не знаю, как с Бахом, например, сыграть что-то. «А можно я сыграю с вами? Вы же играете, я выучила вашу эту самую пассакалию, я могу с вами тоже». Ну, вот так вот – то же самое с ними. Существовала фольклорная комиссия у нас. Это огромный фонд записей. Фольклористы – студенты, которые учатся специально на этих народных всяких певцов и дирижёров, и руководители народных хоров – они ездят, собирают очень много записей, большие записи. Мы ездили, потому что мы хотели разгадать эту тайну звука. Даже это не погоня за звуком, а это была охота такая. Ну, охота, наверное, может быть, не совсем точно… Такая увлечённая, да, увлечённая экспедиционная деятельность. «Разгадайте, как они это делают». Они же не знают музыкальной грамоты вообще. У них только есть понятие: ты поёшь толсто, а ты – тонко. Всё. А когда они поют, там собираются, допустим, человек десять бабусь, каждая поёт свой какой-то голос, свой канал – ну так, если сказать грамотно, свой голос. И она никогда не поёт одно и то же – она всё время импровизирует сложнейшие мелодии, которые для нас как китайская музыка. В начале это было так – какие-то такие между нот, между нот всё что-то так... Мелодия песни – допустим, там есть три основных ноты, три основных, – вот на трёх нотах она поётся, реально совершенно, то есть на трёх нотах. А между ними много-много-много-много-много всяких полуноточек. И вот она плавает между этими нотками, а потом – раз! – и они вместе сливаются в унисон, потом опять разбредаются, течёт, течёт, течёт – раз! – и опять вдруг. Ими никто не дирижирует – они сами. Как они друг друга ловят? Как они сами понимают, как нужно, когда нужно вдруг вместе сойтись, а когда нужно поспорить с песней? Для них песни – это абсолютно, совершенно… Ну, во-первых, они говорят, что они не поют – они играют. Играют. И вообще весь принцип аутентичной музыки и традиций аутентичных – это игровой принцип. Игра такая. Игра не в смысле «А давайте сейчас сыграем», а она – это живая очень ткань. Там нет ничего, так сказать, заученного. Это всё абсолютно… Каждый раз ты по-новому поёшь одну и ту же песню. Мы программу одну и ту же пели на протяжении пятнадцати лет. К нам ходили люди, полные залы набивались битком. Ну, я не могу сказать, что у нас было по пять концертов в неделю – нет. Но два концерта в неделю могло быть, да. Мы пели одну и ту же программу – каждый раз разную, совершенно. Разную. Потому что такой принцип этнического пения, фольклорного. Это – раз. Потом мы же, конечно… Ну, мы же не бабушки, не дедушки, для которых это абсолютно естественно. Мы – люди городские. Мы песню выучили, мы с ней не родились. Это всё равно вторичное уже исполнение – в нашем варианте. А Покровский – хитрый такой. Он, конечно, очень большой мастер был, очень. Он понимал, как нужно, чтобы это всё жило дольше, чтобы не замыливалось. Посмотрите, как спектакли замыливаются в театрах, да? Как, так сказать, когда ты делаешь что-то такое регулярно, это становится уже скучным, и год, два, три, четыре – спектакль снимается, потому что уже как бы, ну, не очень интересно, он уже замылен. Да, есть там какие-то нюансы, но в принципе... И мы, допустим, разучиваем какую-то песню, очень сложную, северную, очень сложная песня – столько там голосов таких непонятных, сложных. Постепенно, конечно, слух и наше сознание привыкает к этой музыке атонической такой – там как бы нет… это не гармония, да, это другой лад совсем. И она у нас ещё не готова, а у нас какой-то концерт. Покровский выходит, мы там что-то поём, а потом говорит: «Ну вот, сейчас мы споём песню, которую мы записали в Архангельской области – “Кого нету, того мне не жаль”». И у нас у всех за кулисами просто волосы дыбом. Мы же её не знаем, мы не можем её спеть. Сложнейшая песня. Объявили – мы выходим. У нас вот такие глаза, вот такое волнение. Всё – и начинаем рождать песню тут. Кто-то запевает один. Я не знаю, куда вступить. Я не понимаю, как мне петь, куда вступить. Там, ну, четыре или пять девочек, да, не знаем как. И вот постепенно мы начинаем друг другу в рот, в глаза, в лицо смотреть – что ты поёшь, как ты поёшь – к ней пристраиваться. Публике только это и надо – она видит, что на сцене происходит что-то невероятное, какая-то история, какой-то прямо театр, живой театр прямо. «Они что, не знают, что петь?» А песня вроде как цепляется – получается. Никогда песня не пелась сразу. Вот запел – и вступают все? Нет. Это постепенное вхождение туда. Услышала – я могу войти, вхожу. Поём вдвоём, втроём. Сразу песня набирает, набирает – тогда поют уже все вместе. В середине песни уже поют все вместе, а в конце уже, так сказать, совсем всё идёт на такое крещендо. То есть это и было интересно. За этим мы и ездили. Потому что вот сидит бабуся в деревне, в избушке. Сидят с ней подружки, которых мы собрали, и говорят: «Да не…» – они уже собрались, они пришли петь. Потом начинают: «Да не буду я петь, потому что у меня там коза померла. Не буду, я не могу, не буду». – «Ну что ты, – говорит, – да давай споём». – «Не, не буду петь». Вторая говорит: «А у меня что-то голова болит, не буду петь». И вот сидят, сидят – «не буду петь». Сидим дома. Чего делать? «Ну ладно, ну давай, ну споём» – и начинают что-то тихо-тихо себе под нос петь. Потом одна включается, вторая, третья, четвёртая. И как рождается… вот рождение песни. Ты видишь прямо на глазах – не песни, мелодии. Полифония звучит. Ухо прикладываешь к одной – каждый раз разное поёт. Я говорю: «Тётя Мань, ну как? Что, как я могу выучить?» А она говорит: «Вот так вот, вот так вот. Сиди, слухай». Вот за этим мы ездили. Потому что как этому научиться? Покровский делал это искусственно – вот таким образом: да, учим-учим песню, потом мы её забываем, допустим, потом вспоминаем через месяц, допустим. Или говорит: «А ты сейчас поёшь не этот голос, а вот другой. А ты поёшь вот этот голос. А ты поёшь не то, что ты учила, а то, что ты не учила». И получается такая живая ткань. Такой принцип. Поэтому это и игра, это и театр, это и… Я не знаю, что это. Поэтому было интересно без конца. Бесконечно интересно. Свадебные, поминальные, подблюдные, гадальные, рождественские, какие-то полевые... Они же на каждый случай поют абсолютно свою какую-то песню. Очень функционально поют. Думаешь: «Господи, как они могут петь так долго, нагибаясь и собирая сноп сена? Нагибаешься – это же совершенно другое, так сказать, звукоизвлечение». У них совершенно голос не меняется. Мы этому учились уже искусственно, да, так сказать. Мы ложились, мы садились на лошадей, когда у нас была казачья программа. Мы все были в сёдлах и учились петь на рыси или на галопе. А иначе никак, да. Там другой принцип дыхания, другие идут акценты какие-то голосовые – и вот в этом вся изюминка. Ну что, стоя на сцене казачью песню… Ну, споёшь – она другая. А нам нужно было то, что настоящее. Мы ездили за настоящим туда – за этой энергетикой, которую здесь не найдёшь нигде: ни в городе, ни в какой фольклорной комиссии. Никакие фольклористы тебя не научат так петь, как... Бабушка тоже может не научить – она же не учитель. Сидит там себе, в огороде ковыряется и что-то мурлычет и поёт. И ты над ней стоишь, думаешь – как она это... А потом они же ещё, у них зубов-то нет у половины, поэтому такой странный звук, такой интересный. Там такая акустика во рту – совершенно другая. А мы же все зубастые, мы же все, так сказать, здоровые, молодые голоса. Поэтому думаешь: «А вот в этом старом голосе, в этом полузубном звучании – совершенно другая какая-то...» Там такие у них тембры. Думаешь: «Господи, как бы так сделать?» Мы пытались копировать, но, конечно, не очень получалось, потому что... Получалось, знаете, у кого? Ну, не то чтобы получалось, но были близки. Кстати, я себя тоже могу причислить к этой небольшой такой когорте. Потому что я не музыкант, я не вокалист, я не певец, я не училась музыкальной грамоте – я вообще её не знаю. Я всё учила с голоса. У меня корни белорусские, полесские. Это генетически лежит в крови, в теле, в клетке, в голосе, в тембре. Поэтому есть какие-то зоны, есть какие-то районы, людям из которых петь, ну, как бы органичнее. Привычнее. Привычнее – и у них это получается лучше.