Мой мастер во ВГИКЕ Сергей Бондарчук. Отрывок из «Тихого Дона»

Сергей Фёдорович – он мой учитель. Хотя, если так посчитать его визиты в нашу мастерскую, их было не очень много. Четыре года обучения. Казалось бы, мастер должен дневать, ночевать, пестовать своих детей, своих орлят. Нет – он приходил очень редко. Редко, но на то он и мастер. Он был очень занят, у него было много другой интересной работы. Мы немножко обижались, конечно – его студенты – что нам достаётся его малая-малая какая-то частичка. Но хочу сказать, что это абсолютно неправильно и неправда. Мастер должен своей харизмой запоминаться и воздействовать. Что и было, собственно говоря. Он настолько… Это настолько какая-то глыба, какой-то такой огромный камень, исполинский. Для меня – я его вот так представляла – что мне достаточно было его просто присутствия. Просто так его… Так сидел он, «Мальборо» курил: «М-м-м… м-м-м… м-м-м… о господи…» А мы на сцене что-то там делаем. – «О господи...» Думаешь: «Господи, я всё не то делаю, всё не то, всё не так». Конечно, мы его боялись. Конечно, мы его вообще не понимали – чего он, что, чего он от нас хочет. И было много вопросов, потому что мы были молодые и глупые. На это есть педагоги, которые с тобой работают, делают всю эту рутинную работу. А ему мы показывали результат. Почему он для меня оказался… почему я его так запомнила… так хорошо, внутренне… так, как сказать, биологически запомнила? Потому что в какой-то момент мы показывали ему отрывки. Мы ставили… Он готовил с нами «Тихий Дон». И я играла там роль Натальи. У меня был отрывок с Аксиньей, где я прихожу и говорю: «Оставь Гришку моего». Ну вот у нас с ней тяжёлый такой разговор. Аксинья там вся… Аксинью играла моя сокурсница, потрясающая совершенно – Надя Матушкина. Кровь с молоком. Такая Фрося Бурлакова, прям. Ну, прям типичная такая Фрося Бурлакова. А в тот момент у меня было язвенное обострение. И мне так было тяжело и больно, меня так тошнило за кулисами, у меня так болел желудок. Мне было так плохо, я вообще не понимала, как выйти и сыграть этот отрывок. А деваться некуда – сидит Бондарчук, сидит Ирина Константиновна Скобцева, сидят… Это был даже, по-моему, какой-то показ у нас. Сидит Санаев был тогда. Ещё какие-то были – пришли к нам режиссёры смотреть. И я выхожу и понимаю, что не могу в голос говорить. У меня от боли и тошноты болит желудок – язвенное обострение, это такая изматывающая боль, которая отнимает все силы, и голос, и энергию. И я так, сгорбившись, что-то такое Аксинье сиплю, говорю. Это ещё Наталья не сделала над собой это увечье. Это она ещё, так сказать… и что-то бубню, бубню. А Надька Матушкина что-то отвечает, что-то такое отвечает. Я опять что-то ей тихо говорю, прошу её. Она опять что-то так: «Ы-ы». И мы, значит, закончили этот отрывок. Я думаю: «Всё, это провал». Это был, по-моему, третий курс. Это кошмар, меня отчислят. Всё, это ужас. Потом мы, значит, все заходим, они что-то там обсудили, мы заходим. Сидит Бондарчук, курит, курит, курит, курит, курит, курит. А надо сказать, что за все три года моей учёбы во ВГИКе Сергей Фёдорович ко мне лично никогда ни разу не обратился. Ни в отрывках, ни в каких-то упражнениях – ни разу. Я себя чувствовала какой-то такой очень… Думаю: «Я, может быть, лишняя как-то». Ну знаете, как студенту же хочется какого-то внимания. И он ни разу мне ничего не сказал – ни похвалил, ни поругал. Как будто меня нет. Такое интересное ощущение было. Хотя педагоги меня как-то так привечали, и мы работали. И он так сидит, курит, курит, курит, курит «Мальборо» и говорит: «Ну, вот, – говорит, – я всё время Бразговку ругал, ругал, ругал, ругал, а сегодня только она и была на сцене». Я сижу и не понимаю, что он имел в виду. Потом мне уже сказали, что физическое твоё недомогание так тебе сыграло на руку. Что ты вышла в таком образе – сипя, хрипя, и больная такая, ущербная Наталья. Я так это запомнила – как он это увидел, как он это… Я-то думала, что это был ужас, провал, а для него это оказалось… да. И вот надо же – надо же, чтоб тебя тошнило или болел живот, и у тебя всё получится тогда. Думаю: «Надо запомнить это ощущение – что какое-то твоё недомогание может тебе сыграть на руку, как актёру». Поэтому Сергей Фёдорович видел какие-то такие вещи очень точно. Он, конечно, был немногословен. Он, конечно, был мастером. Он был, может быть, не очень хорошим педагогом… Ну нет, это, наверное, и есть педагогика тоже. Твоя сила и харизма – это же тоже передаётся, понимаете, да? Но нам надо, чтоб с нами работали: «Нет, не так, а вот надо так. Давай ещё раз, пятьсот раз или пятьдесят пять раз». Этого он не мог совершенно. Это было не его. Поэтому он приходил, как солнце ясное, как огромная глыба, садился, и мы так все им обуславливались и впитывали. И это был мастер, да.