Терапевтическая сила пения. Как я начала преподавать

В моей жизни самые главные события – это не рождение детей, это не поступление в институт. И это не какие-то съёмки, например, у Питера Гринуэя. И не какие-то мои любовные истории – скажем, какая-то большая, сильная любовь. Это Митя Покровский, который этим пением, этим звуком, этой всей фольклорной этнической историей дал такой спасательный круг – невероятный просто. Ты спасён. Ты просто спасён, понимаете? Это не значит, что я в любой ситуации запою – и я, так сказать, спасена. Нет. А это в тебе внутри сидит, и ты что-то такое знаешь. Как вера. Можно ли это сравнить с верой? Можно, наверное. Да, наверное, можно. Ну, это всё-таки разные вещи. Там – очень сильная энергия, которая может тебя вылечить. Реально совершенно. Я занималась в разные времена своей жизни со школьниками, со студентами, с какими-то разными людьми, больными. С онкологическими больными – был у меня такой опыт. И мне казалось, если бы я продлила с ними эти занятия, то могла бы им очень сильно помочь. Потому что этот звук, это пение, это совместное такое впевание – оно биологически меняет тебя, программу, перезагружает. Можно сказать – перепрограммирует. Можно сказать ещё как-то, не знаю. Что-то там такое внутри происходит – реально совершенно. Это же вибрация. Это вибрация, понимаете? Ты поёшь. А ещё когда вместе. А ещё когда втроём. И когда вы друг друга ловите – три голоса. И ты не знаешь, куда пойдёт твоя коллега – вверх, вниз. И ты – раз, она пошла вверх, а ты сразу вниз. Поёшь, поёшь. А потом ты – наверх, она сразу – вниз. Тут такое взаимодействие очень сильное. Это же, так сказать, энергия – чистой воды. Поэтому, когда мы перестали петь в каком-то институте… Я пела, пела, потом у нас всё кончилось. Прошло какое-то время, года два. И мне говорят: «Ирина Владимировна, можно мы… давайте как-то встретимся, попоём, что ли? Ну как-то тяжело, – говорит, – что-то вспоминаем, как-то тяжело. Хочется попеть. Болеть стали больше». Да, это абсолютно терапевтическая история. И ещё, плюс ко всему, я такой человек по природе – я должна отдать. То, что у меня есть, я должна отдать. И я должна создать условия, чтобы человек смог это сделать. Не научить его. Я могу, ну, научить его – можно сказать, да. Создать, так его подвести, так его к этому подвести, что он запоёт, что он зазвучит. Запоёт. Ко мне обращались какие-то такие взрослые люди, два взрослых дядьки. Ну, они где-то, у кого-то… Кто-то им сказал, что я работала у Покровского и могу какие-то песни знать. Два бизнесмена, таких взрослых, говорят: «Ну, мы что-то просто хотим попеть казачьи песни, такие, казачьих». Я говорю: «Да я не мужик, вам нужно кого-то мужчину, наверное, ну, естественнее, логичнее… Ну, давайте попробуем». И вот мы что-то пели. Я их учила, при том что я не знаю музыкальной грамоты – я просто помню все эти песни, да. Помню эти голоса, естественно. Потому что они вжились в меня уже. И мы с ними пели. Долго. Прямо долго. Они мне деньги платили какие-то. Все могут петь. Все могут петь. И можно очень сильно помочь человеку – любому: закомплексованному, нервному, я не знаю, больному вообще, у которого и голос такой тихенький, и вообще он говорить не умеет, и непонятно, как ему защитить свой проект, как ему выступить на какой-то презентации. Всё можно сделать с помощью этого звука, с помощью этих упражнений. Очень важное для человека – это звук и движение всего тела. Мы же двигались ещё. Двигались. Эти, казалось бы, народные танцы… Никаких народных танцев. Ну, они есть, да, но это всё очень такие скупые, очень такие в землю движения – со звуком, с ритмом. Всё такие в землю. Всё от земли. Всё с землёй. Земля, земля, земля.