Революция 1917 года

И знаете, год он не доучился – и началась революция, революция февральская, где он даже… У меня есть магнитофонная запись: папа мой, Николай Аркадьевич, когда-то купил магнитофон такой большой, кассетный, в 1963 году, «Яуза». И он спрашивал с ехидцей: «Аркадий Александрович, ну ведь как, революцию-то тоже совершал?» Аркадий Александрович рассказывал, как это на самом деле происходило. Это довольно занятный часовой рассказ – как они ездили на этих грузовиках с винтовками, с красным бантом, выпускали политзаключённых из Лефортово, ещё что-то. Это любопытно, ещё ждёт своей публикации этот монолог Аркадия Александровича. Ну и поехало всё это дело, как-то смягчилось, всё. И он поехал в Прислониху, как думал, на обычные свои летние этюды. И когда он вернулся в Москву уже в октябре и наткнулся на баррикады и на стрельбу, он, как пишет в своей автобиографии, понял, что «революция в России – это как смена геологических эпох». Ну, я добавлю так, что едва он сошёл с поезда – этого в автобиографии, конечно, нет – и пошёл пробираться туда, где Училище живописи, ваяния и зодчества, оно и сейчас там, то его в одном из переулков: «Ну-ка стой!» Какие-то бравые ребятушки из-за баррикад: «Ну-ка, пойди сюда! А, лазутчик! Ну-ка, давай к стенке!» И затвор передёргивают. А на нём шинель учебная, пуговицы с орлами. «Да что вы, – говорит, – я только с поезда, вот учи…» – «И ладно, – говорит один пожилой, – а может, и правда. Что у него там?» Раскрыли его котомку, там сальцо, хлебушек. «Ну-ка, дай сюда! Иди отсюда, пока цел». «И я, – говорит, – шёл и пуговицы отрывал, орлёные выкидывал». Ну и тут же, узнав, что тут никаких уже обучений нет, ничего нет, вскоре уехал обратно в Прислониху, где и прожил безвыездно практически до года 1926 примерно. Вот так.