Дедушкина творческая лаборатория

Поэтому выбрать, на чём остановиться… Метод работы был такой: пишет, значит, делает эскиз, переводит на холст, начинает на холсте – и надо вот это уточнить, и надо вот это уточнить. Потом вдруг кто-то… Начинает работу в Прислонихе, сюда привозит, ставит. Приходит, скажем, любимый его здесь друг Николай Михайлович Чернышёв: «Аркадий Александрович, а вот вы вот!..» Надо смотреть. Не то что сразу побежал справлять. Но раз говорит… Мне говорил это, когда я сказал: «Ну а что там он такое может лучше тебя понять?» – «Не говори, Колька. Самый простой человек может сказать: если кого-то задевает – сто раз посмотри на это место». И поэтому в его практике было переписывание картин набело. Иногда даже ещё в Прислонихе пишет, пишет, пишет… Всё, всё, всё. Утром приходишь – и ещё стыла картина, она стоит на мольберте, видишь: весь пол в соскобленной краске, в шеверюшках. – «Ну, дедушка, опять всё ско…» – «Да, – такой-то матери, – всё. Смотри, как теперь ловко! Смотри, как хорошо, это вот, это. Зачем мне нужно было вот это вот? Так вот». То есть он не дорожил: ну, я сделал – я и снова сделаю. Бывает, художник очень дорожит: вот он сделал – скорее ставит подпись, что это такой-то, и скорее чуть не в золотую раму, на скрижали занести. А этот человек воспринимал свою работу как процесс, который можно постоянно улучшить, переделать, пересмотреть, сделать другой вариант. Такое отношение к работе было с ним всю жизнь до самого конца. И он мне говорил: «Колька, ничё, никогда не жалей. Сделал чего-то не так – соскоблил. Дальше по соскобленному кисть сама ходит». Эта поверхность, надо сказать, становится перламутрово-фарфоровой, и есть свои эффекты в этом. Это не то, что по грунтованному свежему холсту – так тащится, как через тернии к звёздам, мазок. Его же надо либо набрать полновесно, чтобы он свободно лёг, либо уж тогда в притирочку, в протирочку. Там свои тараканы, как говорится, но в технике живописи. В этом плане Аркадий Пластов был решительным экспериментатором.