На репетициях у Льва Дмитриевича Михайлова

Я очень много ходил, старался, как только у меня была возможность. Он зазывал, но больше, конечно, приглашал режиссёров. Нас было пятеро, и это был очень тесный круг – всего пять человек. Мы вместе сидели у него в кабинете, курили. Иногда бывало, что и выпивали, когда появлялся какой-то повод. Я был на репетициях не раз: и «Трёх апельсинов», и на репетициях текущего репертуара. Там часто невозможно было понять, кто режиссёр. Вот это была замечательная атмосфера: никто не стучал линейкой, не кричал на всех. Особенно много я был на репетициях последнего спектакля – это было летом 1980 года. Мы выпускались, наш курс, и, по-моему, 29 или 30 июля он скоропостижно скончался, всего за девять дней до премьеры «Порги и Бесс». Это был год олимпиады, мы выпускались. До этого я ходил на «Три апельсина», до этого, естественно, на «Пиковую даму». Я с детства был в театре и помню, как детский хор нашей музыкальной школы, в которой я учился, приглашали на оперные спектакли: «Кармен», «Пиковая дама» – там, где нужно было петь детям. Своего хора у театра не было, пользовались тем, что было: скрипачи, виолончелисты, пианисты – все пели в хоре. У меня был слух, и я был совершенно потрясён тем, что мы видели. Когда всё заканчивалось, все убегали, а я оставался в кулисах, меня гоняли, я прятался, но смотрел спектакль. Потом нас стали использовать и в репетициях. Я участвовал в репетициях «Бориса Годунова» и ещё нескольких спектаклей. Раньше это было как командное дело, из зала – окрики, приказы. А тут люди играют, смеются, кто-то выходит, что-то показывает. И вдруг понимаешь: а кто тут режиссёр? Вон же Лёва сидит! Оказывается, это он режиссёр. Но нет, вот этот сейчас говорит: «Давайте сделаем так», а он: «Ну давай! А давай я тебе сыграю!» И выходит играть, а его поправляют. Это самое замечательное, понимаете? Он создаёт такую атмосферу, такой суп-бульон, что каждый «овощ» в какой-то момент хочет сказать: «А теперь моё! Моё!» Вот.