Дмитрий Покровский – это вселенная

Когда я уже занялась деторождением, скажем так, цинично, и стала сниматься в кино – как-то так. И с Покровским мы встречались реже, конечно, потому что он, как любой сильный руководитель, режиссёр, авторитетный такой, так сказать, немножечко тиран, конечно. Он не то чтобы про меня забыл – нет, конечно, не забыл. Он не звонил, мы не перезванивались раз в месяц – нет. Ну, как-то так… У него свой ансамбль, набрались какие-то новые люди, музыканты, которые стали петь авторскую музыку. Всё это очень интересно – безумно, но для меня уже не очень интересно, потому что я другой человек. Я абсолютно земной, абсолютно, как мне кажется, этнический человек. Я не светский в этом смысле. И мы отдалились, конечно. Но это не значит ничего. Абсолютно ничего. Всё, что было в те годы – а их было немало – всё есть сейчас. И это абсолютно всё живо. Абсолютно всё это… Митя прямо рядом стоит у меня за левым плечом. И я его… Я не разговариваю с ним, я, так сказать, далека от этого. Но это есть. Никуда это не делось. И он, конечно, объединил… Вы не представляете, сколько людей. Потому что забыть это невозможно. Все худо-бедно как-то поют, или как-то, так сказать, интересуются, или как-то слышат, или кому-то нравится это. А те, кто пел в его ансамбле, по сей день поют. Неважно, где – есть у них какие-то коллективы или нет. Это всё невероятно… Ну, это жизнь. Это какая-то такая… ну, как вселенная. Митя – это вселенная. Она же есть. Она может видоизменяться как-то. Какие-то чёрные дыры, какие-то кометы там летают – но вселенная-то есть. Митя – это вселенная. Абсолютно. Если можно так о человеке сказать. И он мне иногда снится. Очень редко. Очень редко. Абсолютно живой, абсолютно. Совершенно такой… прямо вот только пришёл: «Бразговка, Бразговка, давай там сейчас это самое сделаем, новый проект какой-то у нас появился». Я: «Да, да, да, давай». Мы что-то так садимся. Думаешь: «Как это? Из каких это слоёв? К чему этот сон?» Разгадываешь… Просто где-то он там витает – сознание его. Я не могу сказать, что о Мите мало каких-то было материалов. Были какие-то фильмы, немножко, какие-то экспедиции есть, но всё время кажется, что как-то о нём немножко не до... Что он недооценён, его масштаб. Потому что, вроде как, не такой уж прям супер театральный режиссёр. Вроде не какой-то там супер киношный режиссёр, да. Кино все смотрят, театр все смотрят, все знают. А какой-то фольклор, какой-то ансамбль… Сейчас молодёжь-то его не знает, да и люди среднего возраста не знают. Но вот это, сейчас наше время – на волне интереса к нашей традиционной культуре. Волна идёт, волна пошла – слава богу. Очень это хорошо. Как раз самое время, конечно, о нём что-то такое сделать – прямо очень важное, очень красивое. Я даже не знаю… Но он этого достоин. Он этого достоин. Он, кроме того, так сказать, кроме того, что он… Ну, я не могу сказать, что он гуру… Ну, может быть, и гуру даже – можно это назвать. Потому что он столько дал для моего духа, для развития. Видите, этот прекрасный груз я несу сейчас. Он был ещё совершенно очень близким, дружелюбным человеком. Он меня в какой-то момент… У меня была какая-то ситуация, я чем-то заболела. Я боялась пойти к врачу. И он как-то понял по моему состоянию, что со мной что-то происходит. И говорит: «Бразговка, ты что такая грустная? Что-то случилось?» – «Да ничего страшного, Дмитрий Викторович, ничего страшного». Он говорит: «Не, давай, давай, говори». Я говорю: «Ну вот, боюсь сходить к врачу». Он говорит: «Пойдём, пойдём». Взял меня за руку – прям реально – и повёл меня к врачу. Сидел, чтобы я не сбежала. А я несколько раз пыталась пойти к этому врачу и несколько раз уходила из поликлиники. И вот в какой-то очередной раз он взял меня за руку – и мы пошли. И повёл меня к врачу. Говорит: «Буду сидеть, пока ты не выйдешь из этого кабинета». Мы сидим. Я зашла в кабинет. Врач сказал, что ничего страшного – у вас вообще какая-то ерунда. И я выхожу такая радостная. Он говорит: «Ну что, видишь? А ты боялась». Сидели одни женщины. Это было гинекологическое отделение. И он сидел там – единственный мужчина – ждал меня. Все думали: «Какая-то молодая жена, наверное, или кто там». И мы, когда шли с ним, я говорю: «Мить, спасибо тебе большое. Слушай, я бы никогда, конечно, просто не решилась. Просто трусиха такая». Он говорит: «Бразговка, ты не робей. И если что – зови меня с собой. С тобой всегда буду ходить к врачу. Не робей». Я за это ему так благодарна была. Казалось бы, такая бытовая вещь – а он был способен на такие какие-то штуки. Очень был человек… Вот, был – как-то даже говорить тяжело в прошедшем времени. Он очень лёгкий человек. Очень подвижный. Очень авантюрный.