Лев Богуш – автор новых методик хирургии лёгких

Это, может быть, сложно понять, и как-то он говорил мне об этом, когда ещё была девчонкой, что туберкулёз – это инфекционное заболевание, при каком инфекционном заболевании можно что-то вырезать? Это ж лечат таблетками. Правильно? Таблетками какими-то, а тут, а тут что-то надо удалить. Он мне рассказывал, когда ещё мало что понимала в это время: «Понимаешь, там создаётся такой очаг, который замуровывается, и в лёгких тихо сидит. И человек про это не знает. А потом там что-то такое активизируется, и это может кончиться очень плохо». Может быть поражён сосуд, это вот мы знаем по каким-то даже фильмам художественным, когда какая-нибудь барышня подносит платок ко рту, а там кровь. Или может так, что распространится по всем лёгким – это будет вот скоротечная чахотка, человек просто сгорит. И вот этот очаг нельзя до него добраться. Он осумкован. Вот его можно удалить. Я боюсь, я, наверное, что-нибудь неправильно скажу… Туберкулома или каверна, вот я боюсь. Ну, в общем, их вот, вот он их удалял. И все говорили: «Ну, как же можно инфекционный процесс оперировать? Это же вообще!» И как он говорил, что в полемике какие-то оппоненты ему говорили: «Это негр в Америке оперирует так, издеваются над ними, а вы, мол, над советским тружеником». Но тем не менее это реализовалось, и он придумывал, его такой труд, он придумывал очень много, как я понимаю, операций. Я слышала вот на его столетие Перельман Михаил Израилевич выступал, и он сказал, что практически он сделал всё, что можно, он изложил ну, всё разработал. А я же, уже когда постарше была, я же помню, как это, может быть, начиналось, не отдавая себе отчёт. Сейчас ретроградно так назад думаю, вспоминаю, что вот он дома говорил. Вот, ну, рассказывал какой-то случай, это не один больной, это сколько-то больных, и он, его любимая фраза после этого была: «Как помочь этой группе больных?» Вот как помочь. И он старался, думал, разрабатывал, как подойти к этому, что тут применить. И очень всё, вообще у него была ещё такая жилка, он любил всякие новости, и ложась поздно спать, он читал «Технику молодёжи». А по технике он ничего не понимал. У нас дома максимум, что он мог сделать – это лампочку ввернуть. Хотя всю жизнь он автомобилист, и за рулём, и автомобилисты же любят копаться в этом самом внутри. Никогда ничего не делал, это он не понимал и не знал. Но «Технику молодёжи» читал, иногда там «Знание – сила». Вот он любил это читать, и видимо, что-то такое, я уже не знаю, как это. Но, короче говоря, со всеми современными теориями, которые появлялись и могли сослужить ему службу, он работал. Значит, когда вот такая возникла идея, а туда как-то подлезать к этому очагу и туда прям антибиотик всовывать, потому что капсула не даёт. А вот расплавить это, как-то ферментами, которые только тогда вооружалась наша медицина – пожалуйста. И множество всяких подходов. Он был склонен к новому. У меня муж – он физик, и его какой-то коллега работал другим, тоже физиком, но другим. И вот я помню, что папа говорил: «Как бы вот сделать так, чтоб лёгкие, а рёбра убрать, чтоб вот эти рёбра нам не мешали». Ну, сейчас у нас томография есть – это понятно, тогда-то этого не было. И он говорит: «Как бы создать?» И, в общем, они собирались этим заниматься ещё давно. Вот как бы вот приблизиться вот туда, засунуться, а не только вот этим заниматься – вот это у него было. Да. Ну, многое можно уже было сделать. А я, например, очень приветствую то, что сейчас через маленькие вот эти отверстия эндоскопически через двое суток человек уже практически… Не надо этих огромных ран, которые заживают… Поэтому это папа уже не застал. Это он уже не застал. Я думаю, он там тоже бы порадовался, что можно более экономно всё это делать. И самое последнее – это его лебединая песня, можно сказать, это транс перикардиальная операция. Опять же, как он мне рассказывал: «Вот, понимаешь, мы удаляем лёгкое, а у нас между рёбрами полость, а лёгкое мы оттуда удалили. И чтобы там вот эта полость, туда не попадало что-то такое, которое каким-то образом туда попадает, и чтоб там не было нагноения – ломали». И человек получался буквой Т. Так, да, вот. У него, значит, одна половина грудной стенки была как-то сплюснута. Я на фотографиях это тоже видела. И студентам своим показывала, потому что этого они не видят. Когда я училась в нашем медицинском институте, у нас была кафедра туберкулёза, её возглавляла тогда академик Ирина Еремеевна Кочнова. Она была намного старше нас. Она говорила: «Дети мои, вот посмотрите». И приводила нам больную – румяная девушка, пышущая здоровьем, иногда где-то там у неё что-то было. «И вот там без операции мы её вылечили». Вот такой был туберкулёз для нас, для студентов. А поскольку я училась, она пригласила папу, и он там прочитал лекцию. Это было, конечно, шоком – что такое бывает. А я фотографии иногда приношу, когда нарушение дыхания, мы вообще этим не занимаемся, но всем говорю: «Вот посмотрите, что может быть: и свищи, и вот эти вот Т-образные фигуры без половины…». Кто же это, какие же воспоминания я читала? Вишневского, что ли? Или не Вишневского? Или кто-то приходил из Вишневского? Прям там стоял треск, когда ломали вот эти рёбра. И вот удаляют лёгкое, значит, зашивают этот главный бронх. Всё. Через какое-то время почему-то туда начинает подсасываться инфекция, и там развивается огромный гнойник. И вот, как мне отец рассказывал, они долго искали, как же расплавляется шов в каких-то местах. Потому что, видимо, невозможно было сделать это абсолютно стерильно, что ли. Ну, с точки зрения стерильности – стерильно, а с точки зрения каких-то нано-частиц – нестерильно. И папа тогда разработал такой подход, придумал: около сердца там, а сердце у нас в особой оболочке – перикард и средостение, и там всё чисто. Лёгкие – справа, слева. И вот оттуда добраться до этого главного бронха, там пересечь его в стерильной, совершенно уже точно заведомо, области. И он говорит: «Ты представляешь, на другой день уже то, что в лёгких было в этой полости, уже стерильно». Вот так мне папа рассказывал. Я глубоко не изучала его труды, но получается, что эти люди остаются с нормальной грудной клеткой, ничего там не ломается. Вот таким образом. Называется это трансстернальная операция. Он делал это со своим учеником Семененковым Юрием Леонидовичем и с патологическим анатомом Травиным. И в последние годы с ним рядом был доктор медицинских наук, профессор Наумов. Виктор Наумович Наумов – вообще потрясающий, тоже очень добрый человек, который унаследовал от папы любовь к больным. И вот он написал брошюру о нём, где перечислил, что отец был основоположником 24-х направлений в лечении туберкулёза лёгких. Папа нашёл очень много всяких подходов и изобретений. Он даже какие-то хирургические инструменты изобретал – это известная игла Богуша, там ещё какой-то предмет, приспособление. Он работал с заводом, с инженерами, чтобы всё это создавать, чтобы помогать и расширять вот это всё.