Последние годы жизни Льва Константиновича Богуша

А потом он вот, к сожалению, у него лёгкие были, ещё дедушка, у дедушки была бронхиальная астма, и у него, видимо, тоже были не очень хорошие лёгкие. Мы их пытались, как могли, лечить. Но на самом деле всё решил атеросклероз. Инсульт, и вот он 10 лет практически, он… Ещё через 5 лет у него случился инфаркт. А инсульт, значит, потерял возможность двигаться, и самое ужасное – он потерял возможность говорить. А то бы как раз наступило время перестройки, и можно было бы много чего рассказать. Но уже вот он говорить не мог, писать тоже не мог. Буквы, как говорят невропатологи, все рассыпались, только жесты, только взгляды. Тут мы понимали очень хорошо друг друга. Тоже был такой вопрос: он же был в институте неврологии Академии медицинских наук, лежал 4 месяца в реанимации. А потом куда его девать? Потому что лёгкие всё время, вот это пневмония, кашель. Куда его девать? И заведующая, заведующая этой, значит, клиникой института невралгии, говорит: «Только куда-то. Там в институт куда-то, пусть его там, за ним смотрят». Но я знала не очень такую весёлую историю про его предшественника, про директора института, который, ну, тоже был, болел тяжело, и вот родственники его поместили… Хосписов тогда не было никаких. В институт. Я говорю: «Нет, не хочу, не хочу, не хочу». А другой старший научный сотрудник говорит: «Под яблоню». И мы его забрали на дачу, и потихонечку мы его активизировали. Но интересно, когда он был дома, а уже лежал 4 месяца, я приходила, возила его по коридорам на каталке. Ну, сколько там? И вот мышцы были слабые, и он начинал спадать со стула, и мы даже вели дневник, и к нему Виктор Наумович Наумов, вот его, в то время он исполнял обязанности заведующего, приезжал раза два, наверное, в неделю. Он его кормил с ложки, он прямо над ним трясся, я не знаю как. Вот такой человек. В общем, мы его как-то вытащили, он 10 лет прожил. И когда были гости, и на его день рождения, конечно, он сидел во главе стола, и рюмочку выпивал, и сигаретку выкуривал. Тут мы ему позволяли. У меня есть фотография, он там с сигаретой. Когда он уже не говорил, но вы никогда не скажете, глядя на фотографию, что вообще – это больной человек. И вот, конечно, мало к нему стало приходить людей. Например, один из его друзей, который его обожал и бывал у нас в доме, и папа тоже очень любил, очень известный человек, директор известного института, он не приходил. Он сказал: «Я не могу. Я не могу представить себе, что он такой». А зря, потому что он таким и не был. Он был прям вот… Ну, другие приходили. И в частности, он был министр здравоохранения, академик, директор Института гематологии, Центр гематологический сейчас, покойный Андрей Иванович Воробьёв. Мы у него дома бывали, и он у нас бывал дома с женой. (И потом мы к нему ездили, уже когда папы не было. Так вот он приезжал, находил время и приезжал к нему. Вот казалось бы? Не то, что его прям ученик. Вот такой был высоко очень, высоких моральных качеств человек. Замечательно проводили время за столом. Потом открылся Китай. Приехал его любимый ученик Син-Ю Лин, и он тоже очень папу любил. И как сказал, его привёз Виктор Наумович, и сказал, что он теперь директор в Пекине института, который… как же это называется… в ответ в войну вот какие-то контрибуции, не контрибуции, не помню, как это называется, в общем, что-то в ответ вот такое Япония построила вот этот институт, он его возглавляет. А мы очень боялись за культурную революцию, мало ли что с ним могло случиться. Вот он приехал, и тоже есть фотографии, к своему любимому учителю. Так что не могу сказать, что не навещали, но навещало, конечно, вот меньше народу, чем… Не то, что меньше народа, а в 10 тысяч раз меньше народа, чем раньше. Ну, из самых близких, конечно, меньше навещали.