Семья Льва Богуша. Надёжный тыл

Надо сказать, что в нашем доме вот, значит, у меня был сводный брат, ну, я его считала родным, конечно, ну, от маминого первого брака он был, и, собственно, его папа воспитал тоже, тоже стал медиком. И я, ну, двое детей, мама работает в Морозовской больнице врачом – это суточные дежурства, педиатр в приёмном покое, своих масса проблем. Ученики приходят вечером, он сидит и правит им диссертации. Почему? Потому что, ну, это уже были поздние годы, когда я это застала, потому что в этом институте была кафедра, как сейчас бы назвали, последипломного образования – Центральный институт усовершенствования врачей, и там были курсы, когда врачи приезжали, но даже больше – целевая аспирантура. Когда из районов Средней Азии, вот из Грозного, я знаю, много, из Прибалтики даже были, где туберкулёз есть, приезжали и делали диссертации. Ну, особенно из Средней Азии, там, конечно, приходилось их править, потому что и язык, и мысли. И вот он помогал, так сказать, уже в конечной работе. Тут-то он руководил и операциями, и всем процессом, а уже когда надо было письменно – вот это уже дома часто происходило. И, значит, вот в этом доме, наверное, было много всяких каких-то ситуаций не очень, может быть, таких что ли спокойных для него, хотя мама тыл обеспечивала абсолютно, несмотря на то, что она работала педиатром, у неё тоже сложная работа. Дома всегда всё было для папы – номер один. Но он никогда не кричал. Вот я не помню, чтобы он когда-нибудь повышал голос. Что касается меня, когда я была маленькой, у него были густые брови – вот достаточно было их поднять, и я уже рыдала так, как будто меня отхлыстали ремнём. Всё. Пальцем меня, конечно, никто никогда не трогал и даже не кричал. Но вот этот жест для меня был всё. И одна из медиков, она жена папиного ученика Дубровского, сама она тоже медик, они работали на Стромынке. Она рассказывает, когда институт закрылся на ремонт и его перевели туда, вот какое-то время, значит, папа там работал. Его тоже те, ну, хирург, говорят, что за ним наблюдать на операции – это как, не знаю, за Майей Плисецкой, может быть, там на сцене. Виртуоз и тоже никогда не ругался. Это мне тоже вот ребята, которые с ним работали, говорили: «Не ругается». И она говорит: «Я поняла, когда он поднимает брови – я всё уже понимала: какую оценку он даёт тому или другому событию или происшествию». Правда. И дома у нас была вот в этом плане. Мама могла покричать и могла меня даже хлопнуть по попке, допустим. А папа никогда. То есть вот абсолютно. Он очень, видимо, так же относился. Я не помню, чтобы он о ком-то плохо говорил. Куча народа. Ни о ком никогда плохо не говорил. Ну, вот такой, я могу вам сказать. Я его, конечно, обожала. Помимо того, что он был очень интересным человеком, он ещё был очень добрым, и какая-то сила от него шла. Я какими-то своими подростковыми переживаниями или юношескими могла просто к нему прилипнуть, и у меня всё отпускало сразу. Вот. А он только улыбался. Ну, мы, конечно, с ним на всякие темы тоже говорили, какие были, какие меня интересовали. Он давал иногда краткий какой-то комментарий к этому. У нас в институте, в школе, которую я заканчивала, училась, а там была Городилова, которая работала в институте, по-моему, имени Герцена. Она крупный там человек была, не скажу кто, может, даже гендиректора или замдиректора, и вот нас повели на экскурсию и показали фильм. И вот когда разрезают кожу на животе, там что-то какая-то операция, ну, школьники, и там вылезает не кровь, а жёлтый жир сразу, прям такой большой разрез. И я рассказывала папе. Он говорит: «А ты знаешь, когда я первый раз был на операции, когда вот так вот разрезали – я упал в обморок». А потом всю жизнь резал направо и налево.