Мой педагог Татьяна Лазаревна Тауэр

Мне очень повезло в этой жизни. Я училась у Татьяны Лазаревны Тауэр. Это совершенно изумительная арфистка, потрясающий музыкант, образованнейший человек. Она приехала сюда в первый раз играть на конкурс в Заслуженный коллектив республики – оркестр Евгения Александровича Мравинского. Тогда нас, учениц десятилетки, повезли слушать их. Я получила огромное удовольствие. Мне понравилась только она. И я сказала маме: «Мама, я очень хочу у неё учиться. Пожалуйста, давай мы сделаем так, что я буду у неё учиться». Я училась совершенно у другой учительницы в десятилетке, тоже у хорошей, которая привила мне любовь к арфе. Но я в какой-то момент поняла, что не могу без этой школы Татьяны Лазаревны Тауэр. Она была совсем молоденькой, я даже не знаю, сколько ей было лет. Она, по-моему, только поступила в аспирантуру, если я не ошибаюсь. Мама действительно пошла в филармонию. Выяснилось, что Танечка Тауэр сейчас в Москве. Она приезжает тогда-то. Мама ещё раз пошла к ней. И потом Татьяна Лазаревна согласилась меня послушать. Я очень готовилась к этому, я поиграла ей очень сложную, кстати, программу. Даже не представляю себе, как я такими руками немыслимыми это всё играла. Не знаю. Но, тем не менее, сыграла. Что-то, видно, в этом всё-таки понравилось ей, и она согласилась со мной заниматься. Занималась она со мной почти два года в филармонии, потому что жила в общежитии в филармоническом – в Большом зале. И потом, когда я поступила в консерваторию, собственно, с пятёркой с плюсом, её пригласили преподавать в консерваторию. До этого мы с ней обсуждали, что я поеду в Москву к Вере Георгиевне Дуловой. А Вера Георгиевна – это наше всё. Она, будучи совсем молоденькой, была послана Анатолием Васильевичем Луначарским в Германию. Там она вместе с Заалем занималась новой школой. Та школа, которая сейчас называется московская, на самом деле немецкая школа. Просто немцы всё это растеряли, а у нас она процветает. И я думала, что поеду к Вере Георгиевне. Но когда Татьяна Лазаревна сказала, что её пригласят в нашу консерваторию, то, естественно, мама не отпустила меня ни в какую Москву. И я стала учиться у Татьяны Лазаревны – и это было совершенно здорово. Это вообще было здорово – у неё учиться. Иногда мы гуляли, она рассказывала наизусть все стихи. Она знала дикое количество стихов – чуть ли не всего Пастернака, Ахматову, Цветаеву. Цветаева очень ей нравилась. И несмотря на то, что я выросла тоже в семье очень знаменитых людей – у меня и дядя, и другой дядя, и папа – они физики-математики, были очень известны. Старший дядя Шура преподавал в Политехническом институте, был и деканом, и заведующим кафедрой одновременно. У него свыше двухсот работ написано. Несколько лет назад его столетие праздновал институт. Но все мои родственники не знали наизусть такого количества стихов, и я думаю, что вообще не знали их наизусть. Хотя, конечно, с почтением относились и к Цветаевой, и к Ахматовой, возможно, и к Пастернаку. И она научила меня всему. Она научила меня жить, научила быть какой-то реалисткой. Потому что в моей семье слово «деньги» было неприличным вообще. Как-то я жила, такое впечатление, что не совсем на этой планете. Я ужасно благодарна судьбе, что училась у неё. Она ушла, к сожалению, так рано – ей ещё не было 50 лет. Свой класс в консерватории она передала мне. Она очень долго болела и боролась с этой болезнью, чудовищной совершенно. Так что я сейчас преподаю там, где она преподавала, там, где я училась у неё.